История Рима. Царский Рим в Тирренской Италии - Юлий Беркович Циркин

На рубеже VII–VI вв. до н. э. Рим являлся важным экономическим центром, связанным и с этрусскими, и с греческими городами[1242]. Вместе с этим в нем вырастали новые слои, не связанные с традиционными структурами, и их включение в политическую жизнь римского общества было напрямую связано с приобретением роли и в военной организации.

В этот период в Италии распространяется новая военная тактика, связанная с появлением гоплитского вооружения, которое само стало возможным с появлением относительно значительного круга людей, имевших возможность такое вооружение заиметь. Решающим в бою становилось уже не единоборство аристократов, а совместная активность фаланги. В Греции фаланга появилась в конце VIII или, скорее, в начале VII в. и вскоре широко распространилась[1243]. Естественно, что не остались от этого в стороне и полисы Великой Греции. В VII в. фаланга появляется и в Этрурии[1244]. Италийские общины в этом отношении несколько отстали, и этруски в большой мере стали их учителями в новом виде войска и его тактики[1245]. Это относится и к Риму. Однако для Тарквиния в тот момент явно важнее была не столько тяжеловооруженная пехотная фаланга, сколько кавалерийские отряды. Возможно, это было связано с тем, что в этрусских городах фаланга еще только стала завоевывать позиции в военном деле, а в войнах в Лации старая пехота, основой которой являлось куриатное ополчение, еще далеко не исчерпала своего потенциала.

Целью Тарквиния стало создание новых всаднических центурий. Как утверждают Ливий (I, 36, 2) и Дионисий (III, 71, 1), он хотел дать им свое имя. Ливий не уточняет число центурий, которые хотел создать царь. Он лишь отмечает, что они должны быть прибавлены к существующим Рамнам, Тициям и Луцерам. Дионисий же говорит о трех «филах», которым хотел дать не только свое имя, но и имена своих соратников (εταίροι). Само название новых центурий говорит о стремлении Тарквиния создать внутри римского войска части, целиком зависимые от него, а не от существующих структур. По словам Дионисия (III, 47, 2), Тарквиний переселился в Рим вместе со своими многочисленными друзьями и родственниками, т. е. практически со всем родом. Видимо, именно из среды этих друзей и родственников он намеревался набрать новых всадников[1246]. Но он мог этим не ограничиваться. Его богатство и активное использование этого богатства дало ему возможность расширить круг своих сторонников, что и сказалось при приходе его к власти. Поэтому вполне возможно, что и этот круг сторонников Тарквиний рассматривал как потенциальных рекрутов своих новых центурий. Как бы то ни было, новые центурии конницы должны были стать противовесом старой военной организации.

Конечно, дело касалось только одного сектора армии — кавалерии. Но значимость кавалерии не только, а может быть, и не столько в чисто военном отношении была столь велика, что появление новых кавалерийских центурий, связанных непосредственно с личностью царя, наносило удар существующим социальным структурам. Если верить Цицерону (de re р. II, 20, 36) и автору «О знаменитых мужах» (6, 7), то Тарквиний даже намеревался изменить существующие названия (nomina mutare) центурий. Это еще более усиливало бы удар, поскольку в понимании древних название и сущность любого явления или вещи были тесно связаны, и изменение названия привело бы и к изменению содержания центурий. Лишившись имен соответствующих триб, они бы полностью оторвались от трибутно-куриатных структур, независимо от способа формирования самих центурий.

Именно этот важный аспект планируемой реформы вызвал мощное сопротивление. Его выразителем стал авгур Атт Навий (или Невий), резко выступивший против изменения того, что установлено Ромулом (Cic. de re р. II, 20, 36; Liv. I, 36, 3; Dion Hal. III, 71, 1; [Aur. Viet.] de vir III. 6, 7). Рассказ о противостоянии Атта Навия Тарквинию оброс легендарными подробностями, превратившись в явный миф и сделавший само имя этого авгура нарицательным[1247]. Вокруг его фигуры сложился целый комплекс явно фольклорных повествований, в том числе о его более ранних способностях прорицания. Иногда римляне даже не были уверены, к какому времени относилась его деятельность. Так, Цицерон в одном месте (nat. deor. II, 3, 8) делает Атта Навия современником Тулла Гостилия, а в другом (de div. I, 17, 31) — Тарквиния Древнего. Видимо, спор авгура с царем и словесная, по крайней мере, победа авгура произвели столь сильное впечатление, что память об той фигуре осталась надолго[1248]. Обязательным эпизодом деятельности Атта Навия является рассказ об оселке, который авгур в знак божественного вдохновения своего выступления разрезал бритвой, в честь чего якобы была по повелению царя поставлена его статуя. Этот эпизод обычно связывается именно с противостоянием Тарквиния и Атта Навия. Но Цицерон (de div. I, 17, 31–33), явно ссылаясь на анналы, дает совершенно иной вариант этого же предания. По его словам, Тарквиний, услыхав о необыкновенных способностях юного прорицателя, вызывает его к себе и приказывает сделать то, что он задумал, а именно разрезать оселок бритвой. Получив это доказательство, царь приблизил Атта к себе и стал обращаться к нему за советами по всем делам. Все это явно говорит о фольклорности рассказов об Атте, как они дошли до нас. Но это не означает, что все повествование является чисто легендарным, а его временная локализация в правлении Тарквиния объясняется якобы лишь стремлением римлян объяснить существующую статую, каковую, как и все подобные, они якобы относили к временам этрусских царей[1249]. Можно отметить, что Цицерон считает рассказ об оселке сказочным вымыслом, недостойным занять место в философии (de div. II, 38, 80). Это заявление сделано во второй книге трактата «О дивинации», написанной вскоре после убийства Цезаря, когда Цицерон вообще ставил под сомнение всю римскую религиозную систему[1250]. Но даже и при этом он не отрицает само существование знаменитого авгура. Можно, по-видимому, говорить, что римляне сохранили воспоминания об активности Атта Навия, хотя подробности этой активности уже стерлись и постепенно заменились сказочными деталями, превратившими его в почти сказочную фигуру. Это обилие сказочных деталей не мешает, однако, принятию самого факта — противостояния царя и авгура[1251].

То, что сопротивление планам Тарквиния оказал именно авгур, не удивительно. Коллегия авгуров была одной из самых древних, восходившая, по преданию, к временам Ромула (Cic. de re р. II, 9, 16) или Нумы Помпилия (Liv. IV, 4, 2)[1252]. Истолковывая волю богов, авгуры были всегда тесно связаны с политикой и даже имели возможность определять ее направление, защищая в первую очередь консервативные ценности[1253]. И Атт Навий, решительно возражая против замыслов Тарквиния создать новые центурии, ссылается