Русская свадьба: расплетание косы, венечный посад и свадебный поезд - Елена Самоделова

мелодию, другие обходятся без нее, но все они существуют без всякой претензии на письменную фактуру и, следовательно, не демонстрируют умение читать. Свадебный указ, ограниченный в своем бытовании двумя уездами соседних центральных губерний, относится к узколокальным жанрам фольклора свадьбы и устного народного творчества в целом.

Чуть большую географию распространения имел приговор «на зайчика», зафиксированный в конце XIX — начале XX в. в ряде уездов Вологодской губернии, в Кирилловском уезде Новгородской губернии, в Пошехонском районе Ярославской области и в Каргопольском районе Архангельской области[31]. Следовательно, эта жанровая разновидность свадебных приговоров характерна для севернорусского типа свадьбы и тоже является локальной. «Зайчик» скручивался из головного полотняного, носового платка или белой тряпицы, глазки делались из булавочных головок, туловище украшалось бусами, лентами, пуговицами; он символизировал собой жениха, иногда к нему прилагался кисет или пояс. «Зайчика» клали на головном платке или полотенце на поднос или тарелку, и все содержимое посудины забирал жених, рядом ставилась вторая тарелка для сбора денег для девушек. Выносила «зайчика» та женщина, которая его скрутила, или подруга невесты. Ритуал происходил, когда жених с поезжанами прибывали за невестой к венцу или когда уже вернулись из церкви после венчания в дом новобрачного. В одном из текстов упомянут «княжеский стол», то есть свадебный пир, в другом — «княгиня молодая посылает зайчика к князю молодому»[32].

Содержание приговора сводилось к тому, что все искали «зайчика», а поймала его «княгиня молодая»: «<…> наш заинька не по лесу ходит, не ивиньку гложет, а где бы нашему зайчику свадебку услыхать да на княжеском столе побывать!»; «Заинька бежал по пеньям, по кореньям, по белым каменьям, на тарелоцьку скоцил, ножку подмоцил, на другую скоцил — другую <подмоцил>. Наша молодая княгиня тут не зевала, заиньку поимала, поила и кормила, одевала и обувала, и вам, молодой князь, доверяла»[33]. Концовка приговора подсказывала жениху (или новобрачному) с поезжанами, что девушек необходимо одарить: «Сегодня день не среда, наш зайчик не пойдет со стола без серебра; сегодня не понедельник — пожалуйте на зайчика денежек полтинник»; «Сами знаете, что зима не осень, пожалуйте на зайчика рубликов восемь да на девичью братию рубликов пять»; «Князь у нас не бедной, не дают денег медных, дают на блюде серебро»[34].

Границы разных типов русской свадьбы совпадают с территориями северновеликорусского «окающего» и южновеликорусского «акающего» диалектов, с областями ношения сарафана и понёвы, с особенностями домостроения — бревенчатых изб и саманных (сделанных из формованной в кирпичи глины с коровьим навозом) хат.

Свадьба не относится к самым древним народным обрядам, несмотря на наличие элементов архаического мировоззрения в символике свадебных песен, плачей, приговоров. Похоронный и календарные обряды, касающиеся любого человека без исключения и имеющие точки соприкосновения в поминальной символике, в идее вечного круговорота жизни, — существенно более древние. Родильный обряд записан в значительно меньшем количестве локальных (то есть территориально разнящихся) вариантов, причем начиная с XIX в., что не позволяет судить о его старинном или относительно более позднем происхождении. Впрочем, тот факт, что его обязательно совершали для всех новорожденных, его включенность в жизненный цикл человека и общая логика наблюдения над системой семейной обрядности также свидетельствуют о его архаичности. Общий контур и отдельные детали погребального обряда с большой глубиной древности известны благодаря сохранности захоронений покойников в курганах и их раскопкам археологами.

Свадьба вобрала в себя некоторые черты похоронного обряда и календарной обрядности, где прослеживаются культ предков и идеи умерщвления обрядовой куклы (Масленицы, Костромы, Кукушки и т. п.) ради диалектического единства жизни и смерти, а если мыслить в религиозной системе координат, то «этого и того света», «земного и иного мира» и т. п. Ученые XIX в. отметили, что свадьба распадается на две части: свадьбу-похороны и свадьбу-радость, характеризуя довенчальный и послевенчальный периоды. Названия свадьбы — «радость» и «каша» — зафиксированы в русских летописях, а народный термин «веселье» («вяселле», «весілля») типичен для белорусов и украинцев, хотя встречался он и в Московском государстве. Наименование «каша» родственно «бабиной каше» (награде повитухе за родовспоможение) и угощению нарочито пересоленной кашей отца в родильном обряде. Поминальная кутья при похоронах покойника — по сути та же каша. Так древнее блюдо, общее для родильного, похоронного и свадебного обрядов, свидетельствует об их генетическом и типологическом родстве, демонстрирует аграрный код восточнославянской народной культуры.

Говоря о прикрепленности свадебного обряда к двум территориям («сторонке жениха» и «сторонке невесты», как поется в обрядовых песнях), необходимо отметить парность, а иногда и зеркальность свадебных ритуалов для главных действующих лиц. Ведущей начальной линией свадьбы было сватовство, когда представители жениха и он сам сватали невесту. Однако существовала менее распространенная версия, когда девушку «навязывали» жениху, то есть производили процесс, обратный сватанью: это являлось локальной традицией, никак не связанной ни с достоинствами или недостатками невесты, ни с определенным историческим временем (например, военным или послевоенным) и т. п.

Также в некоторых регионах, находящихся к северу от Москвы, практиковалась свадьба «убёгом», или «уходом», или «самокруткой», что впервые запечатлено в «Повести временных лет»: древляне «умыкиваху у воды девиця»[35]. Этот же тип свадьбы применительно к дворянскому сословию начала XIX в. описан в повести «Метель» (1830) А. С. Пушкина и затем представлен как несостоявшийся в его романе «Дубровский» (1832–1833). Для сюжетов художественных произведений интересна исключительная ситуация, а не типичная. В XIX–XX вв. такой вид свадьбы с временным сокрытием невесты встречался в Ярославской, Костромской губерниях и соседних малонаселенных местностях с расположенными в лесах редкими и малочисленными деревушками, но он не характерен для южнорусских губерний с крупными селами (например, нет упоминаний о нем в Рязанской губернии). Вероятно, свадьба «убёгом» — это региональная разновидность севернорусского типа; возможно, она связана со старообрядчеством (с нежеланием венчаться в обычных православных церквях) и демонстрирует высокое самосознание сельской молодежи, большую личную свободу на этапе, когда традиционный патриархальный уклад только начинал разрушаться. Причинами свадьбы «убёгом» служили отсутствие родительского благословения, бедность семей и экономия в тратах на приданое и свадебный обряд с обильными застольями и дарами. Наказанием за нарушение привычного обычая служило только лишение наследства. Венчание проводилось тайно, лишь при поручителях. В некоторых местностях свадьба «убёгом» не практиковалась из-за ее несоответствия христианской морали и стыда перед соседями. В «Быте русского народа» А. В. Терещенко полагал, что похищать невесту с ее согласия типично для некоторых видов раскола.

Существовало такое время, когда свадьбы вообще не было. Предположительно, развитие человечества шло от полигамии и совершения браков между членами дружественных фратрий (буквально «братств» — разных соседних племен), а дети принадлежали обществу в целом и воспитывались всеми взрослыми: женщины заботились о жилище и пище, мужчины учили ребятишек охоте и