Капитан Фантом. Том 2 - Поль Анри Феваль

Говоря это, он внимательно рассматривал Гутьереса. Судя по его довольному виду и уважительному отношению, его еще ни о чем не предупредили.

– Какие новости, хозяин? – спросил курьер.

– Говорят, что наша непобедимая армия перебила всех французов при Гуадарраме. А англичане даже пальцем не шевельнули. Венегас захватил в плен короля Жозефа и собирается отправить королю Фердинанду его кишки, засоленные в бочке для солонины.

– Отличная новость, Гутьерес… Поставь у двери чан с водой, дружище!

Он спустил одну ногу на землю и быстро взглянул на улицу, по которой только что ехал. Преследователи сильно отставали, хоть и успели сменить лошадей. У него еще оставалось немного времени.

Затем он взглянул направо, налево и прямо перед собой. Поскольку холм загораживал обзор, ожидать нападения можно было с любой стороны.

Впереди проходила дорога на Арсобиспо. Она была свободна. Слева по-прежнему двигались испанские ополченцы, направлявшиеся в Талавера-де-ла-Рейна. Нападения можно было ожидать с правого фланга, но там тоже все было свободно до самого Монбельтрана.

Из этого следовало, что Черный Комин не состыковал расположение преследователей, а сам он, скорее всего, поджидал Сезара у замка Кабаниль. Получалось, что Алазану оставалось выдержать двухчасовой переход, и тогда самая удивительная в мире гонка завершилась бы полным успехом.

Пока он размышлял, подошел Гутьерес и сообщил, что все готово для обслуживания его милости. Однако в этот самый момент какой-то всадник проехал через открытый барьер Монбельтрана, затем два всадника, затем три, а потом еще двадцать. Выражение лица Сезара резко изменилось.

В первом всаднике он узнал мощную фигуру Черного Комина. Черт побери, теперь Алазану придется испробовать шпоры! Без Черного Комина праздник точно бы не удался!

Черный Комин держал курс на харчевню, которая стояла на пути его движения в Талавера-де-ла-Рейна.

– Перенеси чан в тень, – приказал Сезар и скользнул за угол лачуги.

Для этого имелся неплохой предлог. Клонившееся к закату солнце продолжало сильно обжигать, а стена лачуги защищала Сезара и его коня не только от солнца, но и от взгляда Комина.

Здесь же на земле стоял столик, на который водрузили четыре бутылки португальского вина и бутылку агуардьенте. Рядом стояли ведро и чан с водой для всадника и коня. Разгоряченный Алазан тянулся к воде, но пока это было несвоевременно.

Для начала в чан вылили до последней капли агуардьенте, и освобожденный от упряжи Алазан был мгновенно протерт губкой, смоченной в этом гроге, от запаха которого сразу раздулись ноздри Гутьереса и Катарины. Добрый конь ржал от удовольствия.

Закончив туалет коня, Сезар вылил все четыре бутылки вина в чан с остатками воды. Затем он велел принести чашу, и они с конем выпили это пойло, причем оба пили за здоровье Алазана.

Не прошло и пяти минут, как он уже был в седле. Свой кошелек он оставил рядом с убитой им коровой и был вынужден бросить на стол банкноту. Возрожденный к жизни Алазан умчался, как вихрь. Сезар тоже чувствовал себя гораздо лучше. Он даже решил, что преследующие его по пятам весь little staff, Комин и добровольцы слишком малочисленны, чтобы получить истинное наслаждение от гонки. В него вдруг вселился дьявол и потребовал, чтобы гонка сопровождалась громом салюта и фейерверком.

Между тем свора, преследовавшая его от перевала Эль Барко, за то время, что он провел в харчевне, продвинулась довольно далеко. Расстояние между ним и сворой сократилось до ширины разделявшего их холма, но беспокоило Сезара совсем не это.

Опасность исходила не от этих преследователей. Опасность исходила от Черного Комина, который за то время, что Сезар прятался в тени харчевни, сменил направление и куда-то пропал.

Комин тоже на время потерял его из виду, но зато он видел насквозь всю ситуацию. Возможно, он увидел и узнал Сезара, когда тот был на вершине холма, и теперь понимал, в каком направлении может метнуться преследуемая дичь.

Вместо того, чтобы двигаться в направлении харчевни, куда Комин не успевал попасть, чтобы схватить Сезара, он резко свернул вправо и на полной скорости, на какую была способна его свежая лошадь, купленная в Монбельтране, полетел в сторону Тахо.

Своих людей Комин расставил таким образом, что, когда Сезар спустился с холма, он увидел двигавшуюся уступами лавину всадников, пытавшихся отсечь его с правого фланга, тогда как весь левый фланг был перекрыт нескончаемым потоком ополченцев, следовавших из Авилы.

Такое сочетание ополченцев и лавины всадников оставляло Сезару определенное поле для маневра, но все возможности маневра сводились либо к движению к Талавере, либо вели прямо в реку Тахо, но слишком далеко от моста в Арсобиспо.

Точка, в которой находился выдвинувшийся вперед Комин, отстояла примерно на пол-лье от того пути, по которому пришлось бы двинуться Сезару, чтобы скакать напрямую к Тахо. Комин на своей свежей лошади мог бы перехватить его играючи.

У Сезара бешено забилось сердце, и вся кровь бросилась в лицо. Он ощутил небывалый прилив энтузиазма. Именно этого ему не хватало, чтобы окончательно выйти из оцепенения и забыть про усталость и печаль. Теряющему силы быку необходим бодрящий укол острием шпаги тореро. Тогда его глаза застилает красная пелена и, уже умирая, он устраивает славную резню, оставляя вокруг себя лошадей с вспоротыми животами и разбросанных по арене всадников. Вся сложившаяся ситуация была подобна такому уколу острием, от которого наступает сверхчеловеческое упоение, дающее силы для решающего броска. Это и были вожделенные гром салюта и фейерверк, похожие на взрыв заряда огромной мощности. После них обычно следует небывалое драматическое действо, завершение которого выглядит, как свершившееся чудо.

Все это ощутил не только Сезар, но и Алазан, который взмыл весело и гордо, словно солдат, обезумевший от запаха пороха и рванувшийся в последнюю отчаянную атаку.

Такое лихорадочное состояние длилось лишь одно мгновение, а затем конь восстановил свою ровную легкую побежку, давая возможность всаднику оценить свой последний шанс в этой партии.

Говоря по правде, у Сезара не было даже двух шансов. Оставалось только сыграть ва-банк, используя одну-единственную кость.