Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

Напоследок пятое, самый недостаток комплектного числа в эскадре, зимовавшей в Копенгагене, людей, которых по собрании ведомостей ныне оказалось более 2000 человек, что с вышеписанным числом больных составляет немаловажный недостаток людей во флоте.

Но, как с одной стороны описанные необходимости понудили меня приблизиться к Наргену, так с другой неполучение высочайшего разрешения на донесение мое от 2 числа сего августа, удержало меня осмелиться войти на рейд, то для сего и прошу покорнейше ваше сиятельство пожаловать не умедлить исходатайствовать оное у ее Императорского Величества.

P. S. Катер “Нева”, отставший от флота в числе судов, о которых писал я вашему сиятельству от 2 числа августа, прибыл вчера ко флоту; затем еще не бывали одно госпитальное и одно транспортное, да катер, посланный на остров Борнгольм. Уповаю, что и сии скоро прибудут”.

“10 августа, — говорит адмирал в своем дневнике, — уведав, что гребной флот приблизился атаковать неприятельский армейский, и зная, что посредством занятого, по моему предписанию, Поркалаудского поста, знатная часть оного, состоящая в 26 галерах, отрезана и остановлена в Борезунде, где и еще скопилось несколько шебек и канонирских судов, желание мое было тотчас осведомиться от начальника помянутого поста о движениях там неприятельских, и не нужно ли подкрепление. Потому и послал я туда катер с предписанием обо всем меня уведомить, ибо почитал я нужным подкрепить тот пост на случай, когда неприятель, стесняемый действиями гребного флота обратится в бегство, или же захочет подкрепить себя новыми Борезундскими галерами”.

Гребной наш флот, как уже известно, состоял под командой принца Нассау-Зигена, не имевшего положительно никакого понятия о морском деле; самоуверенность этого иностранца убедила и Императрицу, что он в состоянии управлять гребными судами и имеет способную голову. Ему нечего было терять; прогнанный отовсюду, он ставил судьбу свою, как говорится, на карту; если счастье выведет, он мог утвердиться в России, тем более, что первая проба в армии кн. Потемкина удалась, хотя и вследствие ловкого обмана. Всю зиму усиленно строились гребные суда, которых у нас имелось, по непонятной причине, малое число, тогда как Балтийское море, окруженное шхерами, скорее требует в случае войны гребной флот, чем корабельный, с которым невозможно подойти к берегам и, следовательно, наносить вред неприятелю. Созданные таким образом гребные суда совершенно не имели подготовленных команд, но за этим у нас не остановились; арестанты, мужики с барок, добровольцы и всякие люди, более или менее совершенно не знакомые с делом, были посажены на галеры. В средних числах июля месяца принц Нассау уже торопился сразиться со шведами, но ждал только прибытия вице-адмирала Круза с эскадрой, которого задерживали противные ветры и штили{III}. Наконец он решился действовать без Круза и поручил своему помощнику Балле осмотреть местность у Аспе, чтобы высказать свое мнение. Балле исполнил требование принца, но возвратился с отрицательным ответом. Затем 4 августа, благодаря сильной росе, шведы подошли ночью совершенно незаметно к нам на пушечный выстрел. Пораженный таким сюрпризом, Нассау смутился, но, к его счастью, неприятель мыслил только о демонстрации и ограничился канонадой в продолжении одного часа, после чего отступил. Принц же опомнился лишь к этому времени и потому ничего не предпринял. Это ему не помешало написать длинную реляцию Императрице, представить нескольких офицеров к наградам, чтобы получить их самому, и обвинить их же в медленности действий, вследствие чего он как будто не поспел отрезать путь отступления неприятелю. По окончании этой перестрелки принц получил донесение от вице-адмирала Круза о своем прибытии к Аспе; где он нашел отряд, отправленный к нему из Петербурга в числе 11 судов. Восемь из них текли и были совершенно негодны. Не прошло и двух дней, принц Нассау, не согласный с планом действий Круза, стал требовать смены последнего; обменявшись письмами, в которых оба наговорили друг другу грубостей, они сделались заклятыми врагами. Адмирал Чичагов между тем не получал от вице-адмирала Круза никаких донесений или сведений.

11 августа начальник крейсирующего к западу отряда капитан Лежнев прислал адмиралу рапорт, уведомляя им, что 9 числа он опрашивал мимо шедшее голландское судно, направлявшееся в Кронштадт. Шкипер показал, что шведский флот, вследствие недостатка в людях, большого количества больных и по неимению провианта, стоит в Карлскроне в ожидании подвоза всего необходимого из Стокгольма. Когда шкипер уезжал, то транспортные суда были уже нагружены, и слышал он, что шведский флот намерен опять выйти в море. Затем с английского судна, плывшего в Кронштадт, привезли на адмиральский корабль донесения командира катера “Дельфин” лейтенанта Крове[236]. 25 июня он по приказанию вице-адмирала Козлянинова отправился к острову Борнгольму для забрания отосланных туда весной больных военнопленных шведов. До северной стороны этого острова Крове доехал благополучно и узнав чрез приезжавших к нему из Христиансора на лодке обывателей, что те пленные находятся на южной оконечности Борнгольма, в местечке Родно, принужден был, не упуская времени, следовать к этому городу, при противных и часто переменных ветрах. 26 числа, в 4 часа пополудни, он на виду местечка дал сигнал четырьмя пушечными выстрелами, призывая этим к себе лоцмана, знакомого с местностью, и когда он приблизился к берегу на 1½ мили, действительно выехала лодка. Шкипер взялся привести катер к безопасному месту и к расположению пленных служителей. Тогда Крове передал командование катером старшему по себе мичману Криксину[237], оставил при нем лоцмана и сам поехал на той же лодке на берег с бумагами к коменданту Родно, чтобы, не теряя времени, получить разрешение взять к себе пленных. К 7 ч. вечера катер бросил якорь против местечка в расстоянии ¾ мили от берега на глубине 6 сажень и на прекрасном, иловатом, смешанным с песком, грунте. В 8 часов ветер вдруг переменился, и тогда Крове поспешил вернуться на катер; через некоторое время с запада нашел шквал с дождем, который с каждым часом стал усиливаться. До 12-ти часов 28 июня Крове боролся с бурей довольно удачно, но затем волнение усилилось до такой степени, что каждый вал перебрасывало через судно; в первом часу, предвидя бедствие и возможность быть выброшенным на берег, он с общего согласия приказал срубить мачту и сбросить ее в воду со всем такелажем, но это не помешало вскоре очутиться катеру менее чем на ¼ мили расстояния от берега. Тогда Крове начал для облегчения судна выбрасывать чугунный балласт, ядра и прочие тяжести. Лоцман же объявил, что они находятся не более, как сорокасаженном расстоянии от каменистого рифа и на 18-ти футовой глубине. Не прошло пяти минут, как почувствовался сильнейший