Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

немецкими шпионами? Но тогда хоть какие-то основания так их назвать были: Иванов и компания лезли в военные дела, требуя передислокации войск, что могло сыграть на руку немцам, а здесь? Здесь были данные контрразведки Сорокина, полностью, как утверждал Крутоголов, сфабрикованные. Это соответствовало и официальной версии советских лет: Сорокин расстрелял Рубина, Дунаевского, Рожанского и Крайнего, сфальсифицировав доказательства их вины.

Проходит несколько лет, и после выхода «Огненных вёрст», перед самой смертью своей, почувствовав вдруг какую-то вину перед Иваном Лукичом, Крутоголов сдаёт в архив Краснодарского края новую рукопись – «Правда о Сорокине». Там он пытается оправдать многие действия командующего, развенчивает мифы о его пьянстве и по-другому подошёл к описанию истории Пятигорской трагедии.

В «Правде о Сорокине» Крутоголов пишет:

«На второй день (после последнего заседания ЦИК. – С. П.) Иван Чёрный вручил записку Сорокину, который прочитал её в присутствии пом. главкома Гайченца, Назира Катханова, Павла Щербины, Сергея Автономова (брата бывшего главкома). После этого Сорокин сказал: „Значит, эти бундовцы решили меня уничтожить. А кому же наша революционная армия достанется? И куда её повернут? Нет, я её создавал, и так просто не отдам“.

Он вызвал адъютанта М. Гриненко, коменданта штаба В. Костяного и приказал: „Возьмите кавалерийский взвод, две автомашины и арестуйте Рубина, Крайнего, Дунаевского, Рожанского…“

Через несколько часов Гриненко доложил: „Ваше распоряжение выполнено. Сделали обыск. У арестованных Рубина и Крайнего обнаружена переписка, документы…“ Сорокин сказал: „Документы положите под диван, арестованных отправьте под Машук“».

И если в «Огненных вёрстах» Крутоголов тонко как бы предполагает, что фраза «под Машук» ещё со времен нижевясовского мятежа в понимании пятигорцев означала расстрел, и поэтому подчиненные восприняли её (вероятно, по ошибке), как приказ о расстреле, то в «Правде…» автор заявляет прямо: Сорокин расстреливать никого не собирался.

«Под Машуком находилась тюрьма, – пишет он, – и все мы подумали, что арестованных отправляют в тюрьму… Рубин спросил: „Иван Лукич, что это за арест? Что ты задумал?“ Сорокин показал ему записку Крайнего… Рубин прочитал и говорит: „Иван Лукич, я этого ничего не знаю“. Тогда Сорокин, указывая рукой на диван, заявил: „Вот ваша предательская работа… Вы ведете переписку с меньшевистской Грузией за спиной Центрального Правительства. Вы предатели. Чёрный, Гриненко – выполняйте распоряжение“».

Ну, а финал трагедии со слов Фёдора Фёдоровича выглядел так:

«Арестованных усадили в машины и повезли в сторону Машука. Но по дороге Крайний-Шнейдерман начал шуметь на конвой: „Что вы, сволочи, делаете? Кого вы, подлецы, арестовали? Вас самих надо расстрелять, как бандитов“. Гриненко не выдержал, тоже вскипел и застрелил Крайнего из маузера, а вслед за ним и Рожанского. Костяной и Чёрный, видя, что в первой машине Гриненко стреляет в арестованных, тоже застрелили Рубина и Дунаевского. Не доезжая до тюрьмы, трупы сбросили в лесу».

Как видим, противоречия у Чёрного и Крутоголова существенные. Первый выгораживает себя и Гриненко, явно перекладывая вину на Рябова и Костяного. Второй говорит прямо противоположное, и, скорее всего, он более правдив, т. к. отталкивался от материалов следствия и того, что сам кровью не замаран, а в дружках у него все перечисленные не ходили.

При этом остаётся открытым вопрос с листовками, которые разбрасывались его бойцами по городу. Ведь в них было сказано: он, командарм Сорокин, отдал приказ о расстреле «предателей из ЦИК».

Как быть с этим?

Значит, этот приказ всё-таки был, и арестованных сознательно везли на расстрел? Наверное, не обо всем был информирован Крутоголов, а Чёрный «валял ваньку», чтобы выгородить себя как одного из исполнителей этого преступного приказа?

Но вероятнее всего другое. Приказа изначально не было. Просто Сорокин, узнав о том, что произошло у Машука, решил не заниматься выдумками о «расстреле при попытке к бегству» и не бросать тень на своих подчиненных, а взял всю ответственность на себя. Расстрелять по его мнению их было за что. Жаль, что без суда, конечно, но на то оно и военное время.

* * *

После случившегося Сорокин двинул эшелоны в сторону Ставрополя. Несмотря на протесты Матвеева, в недавнем прошлом у деникинцев этот город все-таки отбили.

Иван Лукич, по всей видимости, настроен был на новые военные победы своей армии… А дальше – победителей не судят! Видимо, так рассуждал лихой казак Сорокин. Лихой и в чём-то наивный.

Судить его решили тут же.

28 октября 1918 года в станице Невинномысская собрался Второй Чрезвычайный съезд Советов. Он поспешил объявить Сорокина вне закона и вызвал для дачи объяснений.

Иван Лукич собирает свой штаб.

– Я, – объявляет он, – еду в Невинномысскую.

Контрразведчики отговаривают его:

– Вас же объявили вне закона, товарищ командующий, ехать в такой ситуации – добровольный шаг в тюрьму. А то и к стенке!

Эти призывы, по свидетельству Крутоголова, были отметены Иваном Лукичом категорически:

«Нет, – сказал он, – я должен быть на съезде, я докажу, что арестовал предателей, документами докажу».

И начал укладывать в чёрную кожаную папку собранный его контрразведкой компромат. В ту самую папку, которая уже была полна материалами, которые собирал Автономов в мае на представителей ЧШО.

«…на пришлых, – уточняет Крутоголов, – на сионистов и бундовцев, которые никем сюда не командированы и никем не избирались…»

Все эти документы могли быть как объективными, так и абсолютно лживыми. Тот же Гуменный утверждал, что деникинская контрразведка была в курсе натянутых отношений Сорокина с ЦИК и тоже подкидывала в костёр взаимной ненависти свои «дровишки». Так что материалы о переговорах с меньшевистским правительством Грузии могли подсунуть и господа офицеры.

Но Иван Лукич запихивал бумажки усиленно, дабы продемонстрировать их съезду. Это говорит о том, что из советской системы Сорокин себя не вычёркивал, против Советской власти (с его точки зрения) он не шёл. Наоборот, он был готов к любым встречам, отчетам и объяснениям. Невзирая на то, что объявлен Советской властью вне закона.

Ситуация с Автономовым, с одной стороны, повторялась. С другой, играла совсем иными красками.

Схожесть была в одном. Сорокин, как и его предшественник, готов был к переговорам. Но при Автономове не пролилась кровь каких-никаких своих. И поддержки в армии у Александра Исидоровича было куда больше, чем у Ивана Лукича.

На станции Курсавка его эшелоны были остановлены частями Таманской армии. Стрелять по красноармейцам его бойцы, разумеется, не стали.

Всё, что Сорокин успел сделать, так это передать Екатерине Автономовой ту самую чёрную папку.

Как вспоминает Крутоголов, на прощание Сорокин сказал:

«В случае моей гибели вручи эту папку советским органам, и меня оправдают».

После этих слов в вагон вошли таманцы и, без лишних церемоний, арестовали всех присутствующих: Сорокина, Екатерину и Сергея Автономовых, Крутоголова, комиссара Шариатской колонны Катханова (у которого, наверно, голова уже кружилась от того, кто тут советский, а кто нет)