Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

самые «дети», разбросанные по разным «воспитателям»-командирам, иного командующего и знать не хотели – это очевидно. Как известно, ни один отчим, каким бы он хорошим ни был, хорошего отца не заменит.

Встреча длится очень долго, и кульминация ликования, если верить нашему «летописцу» А. Ч., наступает ближе к 16 часам, когда на Прохладную вкатывается ещё один бронепоезд – «Борец за свободу № 2», в котором находятся чрезвычайный комиссар Северо-Кавказского фронта Скворцов и опять же экс-подчиненный Автономова – Одарюк, что на какое-то время был введен в состав РВС и штаба 12-й армии.

А. Ч. квалифицирует эту встречу как «трогательную». Одарюк отбивает в Пятигорск телеграмму:

«Реввоенсовет, копия краевому исполкому и комитету партии коммунистов. Пятигорск.

В 14 часов 16-го установлена связь с 11 армией. На броневике были Автономов и член ВЦИК Падерин. Радости и восторгу нет пределов. Сейчас все едем в Нальчик, а оттуда во Владикавказ. 11 армия шлёт горячий привет 12 армии.

Начштаба реввоенсовета Одарюк».

Происходящее подчас напоминает шумливую не то сербскую, не то цыганскую, не то казачью свадьбу, но командиры быстро направляют эмоции в деловое русло.

Прохладная зачищается окончательно и тут же разоружается. В помещении правления красноармейцы обнаруживают труп застрелившегося генерала Мистулова…

Вечером Автономов призывает всех идти на Нальчик, что исполняется беспрекословно.

В авангарде наступающих армейских частей, вдоль железных дорог, движутся кабардинские кавалеристы под командованием Катханова, за ними следуют бронепоезда и все остальные.

Без преувеличения можно сказать: шествие это было триумфальным. Войска Даутокова-Серебрякова не оказали почти никакого сопротивления, хотя за пару дней до этого бывший царский ротмистр послал в адрес Катханова нелепейшую телеграмму с требованием сложить оружие и не идти «против своего народа». Сейчас же вместо того, чтобы дать красным достойный бой, даутоковцы и бичераховцы устремились в горные аулы. Большинство, чтобы удрать дальше, к Деникину на Кубань, меньшинство – с целью отсидеться.

«Путь их отступления, – восстанавливал в памяти те события годы спустя Бетал Калмыков, – был ужасен: они словно озверели – грабили, жгли, угоняли лошадей, скот, насиловали женщин, уничтожали на пути всё, что возможно».

* * *

Поздним вечером паровозы бронепоездов выпустили пары на вокзале Нальчика. Автономов, Калмыков, Скворцов, Падерин и Одарюк, прибывшие на поезде «Борец за свободу № 2», вышли на перрон, где им бодро отрапортовал Катханов, а после него разразились приветствиями старики и прочие жители. Их называли «спасителями». Им желали добра, клялись в верности и вручали с пылу-жару душистые пироги-хычины.

Вскоре радостная встреча перерастает в митинг. Откуда-то приволакивается трибуна. Включаются прожектора.

Речь Одарюка, выступавшего первым, судя по стенограмме, напечатанной в «Народной власти», была самой продолжительной и пространной:

Он приветствует собравшихся от имени 12-й Красной Армии и наверняка, слегка растерявшись, начинает говорить о международной обстановке, о революционных настроениях в Германии, о том, что Франция и Англия вот-вот займутся революционным пламенем, словом, мировая революция – не за горами.

Затем он призывает не верить разным слухам о разнузданности Красной Армии, замечая при этом, что «в семье не без урода», не уходить «в нейтралитет», а вливаться в большую советскую семью.

«Бичерахова, – высказывает он надежду в заключение, – вы бы так не встречали».

За Одарюком берёт слово Падерин. Он передаёт кабардинцам привет от ВЦИК и Терского Народного Совета. Он доводит до их сведения, что контрреволюция на Тереке разгромлена и больше её не свершится здесь никогда. Он призывает выбрать из своей среды делегатов на очередной, Пятый съезд народов Терека.

Автономов выступает третьим. Речь его лишена пространности Одарюка и оптимизма Падерина. Напротив, Александр Исидорович предупреждает кабардинцев, что в любой момент могут вернуться враги, что они, кабардинцы, не должны допустить прежней ошибки, подчинившись им.

«На трибуну поднимается тов. Автономов. (Крики: „Ура тов. Автономову!“ Водворяется тишина.)

„Граждане кабардинцы, – говорит оратор, – я радуюсь вместе с вами вашему освобождению. Те красноармейцы, которые дрались за вашу свободу, шлют вам свой братский привет. Своими героическими усилиями они изгнали тех контрреволюционеров, которые вновь хотели наложить на вас свой гнёт.

Они теперь, как змеи, прячась по горам и ущельям, набирают новые силы, чтобы вновь напасть на вас. Посмотрите на Малую Кабарду: там недавно лилась невинная кровь ваших жён, детей, стариков. То было делом этих гадин, которые запугивали вас своим зверством, хотели вернуть вас к былому. Но, увы! Там, где они хотели насадить рабство, там водружено красное знамя, и они в бессильной злобе разбежались!

Не пускайте их больше к себе, не обольщайтесь их лживым обещаниям! С красивым словом на позорных устах и со змеиным ядом в груди, они несут вам гибель. Изолируйтесь сами от них, и тогда водворится мир и покой в нашей области; пошлите своих людей на съезд. Да здравствует Советская власть!“ (Аплодисменты и долгое „Ура!“)»

Нет официоза. Искренняя, эмоциональная, образная речь.

Поблескивают в свете прожекторов стёклышки пенсне, ловят кабардинцы каждое слово, не сводя взглядов с крупного горского кинжала, висящего на поясе донского казака Автономова.

Глава 17. Финал славных побед

Наступает 17 ноября.

Об очищении железнодорожной линии Владикавказ – Прохладная и об освобождении Кабарды уже проинформирован Северо-Кавказский ЦИК. Тремя днями позже Орджоникидзе отправит соответствующую телеграмму Ленину.

А товарищ Автономов, «благословив» родную армию на новый поход (целью её было взятие Моздока), приступает к разоружению близлежащих казачьих станиц.

Миссия выполняется, можно сказать, ювелирно. Сопротивления подчиненным Александра Исидоровича никто не оказывает. Автономов разъезжает по станицам на броневике и, подобно внимательному прокурору, контролирует соблюдение социалистической законности. Помимо Прохладной и Котляревской, что разоружены были ещё день-два назад, оружие сдают Александровская, Екатериноградская, Пришибская и другие станицы.

Как это происходило, на примере ст. Змейская, описывает в своем очерке А. Ч.

Началось всё днем. Казаков собрали на «круг». По древнему обычаю, в таких случаях выкатывалась бочка вина. Но здесь был не совсем «такой» случай. Казаки, пусть робко, но требовали компромисса: просили оставить часть оружия и патронов на случай нападения ингушей[56]. На это автономовские эмиссары ответили: ингуши теперь – бойцы Советской власти, и нападение их возможно только в том случае, если казаки встанут на сторону контрреволюции. С неохотой, вынужденно, станичники потянулись по домам, за оружием. Журналист отметил немаловажную деталь: женщины и дети Змейской были запуганы угрозой ингушского вторжения. У многих между ингушом и красноармейцем стоял знак «равно», тем паче что среди вошедших в станицу, ингуши присутствовали. Страх был настолько велик, что, когда А. Ч. вошёл в одну из хат и попросил попить молока, его приняли за ингуша. Несмотря на то, что просьбы свои он высказывал на чистом русском языке. Без акцента.

Обстановка