Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

сообщила. Внимание читателей могло привлечь то, что, «за исключение ларьков и лотков охраны материнства и младенчества и артели инвалидов», 1 мая все торговые предприятия будут закрыты, и заметки о том, что «Паровоз Ильича отремонтирован» и «Тов. Рыков выздоровел».

Но уже 10 июня, на фоне сверкающей на солнце раковины оркестра, заново отделанной открытой сцены и распахнувшего свои двери летнего деревянного театра, прозвучало: «Сад Первого мая, – так будет отныне название Екатерингофского сада, – постановили собравшиеся. – Пусть будет звучать в этом имени дорогое для всех рабочих чувство солидарности мирового пролетариата и эхо радостного праздника весны». И задача «правления», состоящего из рабочих, – «прислушиваться к голосу товарищей по станку и ставить в саду то, что им нравится. Здесь зазвучит здоровый смех, будет веселье и забава; не будет лишь одного: пошлости и глупости»[743].

До 1929 г. четко различалось: «Сад имени 1-го мая» (бывший сад Попечительства о народной трезвости) и собственно территория парка. «Правление» сада составляли культкомиссии заводов «Красный треугольник» и «Красный путиловец».

«В этом году во всех городских садах будут расставлены новые скамейки. Прошлым летом в скамейках чувствовался всюду недостаток. Значительная часть была поломана», – добавила та же газета через неделю[744].

23 сентября 1924 г. около четырех часов вечера началось наводнение. Вода поднялась на 3,69 м выше ординара. Начальником гарнизона и комендантом города в районы были разосланы экстренные телеграммы: с утра 24 сентября Ленинград «объявляется на ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ, в связи с чем надлежит принять меры к усиленной его охране, учесть и ограничить праздное хождение населения по улицам с часу 24-го по 7– ми 25-го сентября»[745].

Ветром срывало воронки водосточных труб, подвалы домов затапливались водой. По Екатерингофке поплыли запасы дров и кочаны капусты. Плавающие бревна на Лифляндской и Молвинской улицах выбивали оконные переплеты и двери подвальных помещений. В Саду 1-го мая вырваны 15 деревьев, снесены забор на протяжении более 950 м, 2 буфета «и полы», 12 туалетов и 12 скамеек[746]. Были залиты первые этажи по улице Калинина, пострадал дом № 2 на Березовом острове.

Во время наводнения пострадало пять домов по Молвинской улице: размыло фундаменты, «поломаны печи», снесены заборы, «ворота и дрова уплыли». Тротуарные плиты на Лифляндской улице осели «неравномерно»[747]. На фабричной пристани на Екатерингофке (около парка) снесло настил, а заборы вдоль реки повалило. Крышу «будки для водомера» снесло. Залило сараи по Лифляндской ул., 2/4, в них хранились негашеная известь и кальцинированная сода.

Управление канализации и мостовых Отдела коммунального хозяйства Ленсовета оставило без ответа запрос о проведении ремонта мостовой Молвинской улицы (март 1928 г.), но запланировало «проложить панель по Екатерингофскому парку до Нарвских ворот»[748].

Пока мною не найдено данных, сколько квадратных метров жилья приходилось на одного жителя Молвинской улицы после 1917 г. Но есть сведения относительно Нарвского (Нарвско-Петергофского, Московско-Нарвского) района. На 1918 г. – 8,7 кв. м, к концу Гражданской войны – 12,5, затем – последовательное уменьшение до 6,91 кв. м на человека в 1927 г.[749] К 1932 г. эта цифра уменьшилась до 4,7 кв. м[750].

Средняя квартирная плата в районе в 1926-1927 гг. составляла: для рабочих – 24,8 коп., служащих – 32,6 коп., кустарей – 74,3 коп., «лиц свободных профессий» – 63,4 коп., «торговцев» – 2 руб. 32 коп., безработных, «соцопекаемых» и учащихся – 15,8 коп. и для «прочих» – 47 коп.[751].

В начале ХХ в. на Молвинской ул., 13, проживали Т. и Ю. Клавинги. В детстве и юности живший с родителями на той же улице В.В. Клавинг (судя по описанию, дом № 2) вспоминал об этих годах так: «На воскресные базары, устраивавшиеся на откосах Бумажного канала, приплывали в основном финские лайбы, и на траве зеленых откосов сплошным разноцветным ковром рассыпались кувшины и посуда (которые при печном отоплении были в те времена особенно ценным и нужным товаром), игрушки, ведра, метла, копилки, свистульки, скобяные изделия, инструмент… Особенно мне запомнился один финский шкипер, с бородой и неизменной трубкой в зубах, который всегда швартовался и располагался напротив нашего дома на Бумажном канале. <…> И наша семья все необходимое покупала только у него: дрова, скобянку, некоторую глиняную и стеклянную утварь. У него все было высшего качества. <…> Одновременно каждое воскресенье мать водила меня в церковь. Тогда Гутуевская церковь возглавлялась отцом Василием, который крестил меня. <…> По нашей немощеной улице всегда шли тяжелые подводы с грузом из порта. Порт был рядом, за Гутуевской церковью, и движение было интенсивным. Но на немощеной улице, в грязи и колдобинах подводы часто застревали. <…> В начале тридцатых годов к нам на окраину города вдруг нахлынул поток крестьян из деревень. Вокруг мгновенно все подвалы и чердаки заполнились ими. Вскоре их стали называть сезонниками…»[752].

И еще вспомнил В.В. Клавинг, что: «Во дворе их дома стояли стол и скамейки с обеих его сторон для игры в карты или домино. Отец соседского мальчика „пил денатурат“, которым обычно разводили примусы. Тогда его пили многие: „ханжа“ (как его называли) была дешевым алкогольным напитком, а результат употребления был гораздо эффективнее, чем от водки…». Многие соседи имели свои лодки. В ночь на выходные дни они выходили в Финский залив ловить рыбу на переметы. В парке возвышался неизвестный (жителям улицы) памятник у Молвинского моста, запомнились автору клены и дубы, запах жасмина, поляны цветов.

Деревянные дома были окружены сараями, курятниками, хлевами и небольшими огородами. Многие держали поросят, коз, кур (в нижних отделениях сараев). Один из жителей района писал в «Петроградскую правду» по поводу Екатерингофа: «Деревья спиливаются на дрова (в числе их старые дубы), а оставшуюся зелень гложут разгуливающие нэпмановские лошади и коровы, парк загрязняется испражнениями скота»[753].

Через дворы почти круглый год от домов до полусгнивших заборов висели веревки для сушки белья – летом его полоскали с мостков или привязанных лодок, зимой – в проруби. Помимо огорода некоторые возле дома разбивали цветник, ставили качели. Около дома дети играли в пятнашки, городки, лапту, собирали черепки разбитой посуды, цветы и колючки с лопухов, шили куклы, набивая их ватой. Если в дом не была проведена вода, пользовались рукомойниками. Во дворы забредали старьевщики, по улице проезжали мороженщики. Пекли картофель на берегу реки.

Разрушенные деревянные дома ограждались заборами (ибо в них устраивались «притоны» и общественные уборные).

На углу Лифляндской улицы и набережной Обводного канала (где сейчас корпуса дома № 156), на территории одной из городских свалок снега и льда, был устроен огороженный забором каток районного Московско-Нарвского Совета с буфетом и раздевалкой. Внутри катка выделили «хоккейное поле»