Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

несколько лет и нервничала. Но меня приняли». По правилам, Анита должна была провести карантин в лагере BIA, но Альма вмешивается, и девушка присоединяется к остальным музыкантам в 12-м блоке BIB. Анита понимает, что ей дали шанс выжить. «Эсэсовцы заказали нам сшитые по меркам белые куртки, которые мы должны были надевать, когда в лагерь приезжали руководители СС или важные персоны». И добавляет: «В нашем блоке христианки и еврейки жили вместе. Это вызывало всевозможную вражду, потому что польские христианки проявляли неумолимую ненависть к еврейкам, прежде всего немецким, и тот факт, что важные должности в оркестре были отданы еврейкам, лишь умножал эту ненависть».

На Рождество 1943 года Альма Розе решила дать концерт. Заключенные в лагере хотели верить, что для них это последнее Рождество за колючей проволокой. Швальбова вспоминает: «Альма организовала концерт. Она играла для больных. <…> Альма смотрела на меня, ее сверхчувствительные пальцы ласкали струны. Поняли ли слушательницы, о чем был этот концерт? Альма вложила в эту музыку всю свою душу. Ужасная, кровоточащая, сковывающая боль отзывалась в звуках вместе с пламенной мольбой Альмы: “Оставайтесь людьми, помните о красоте, о благородстве, они вернутся! Я тоже истекаю кровью, но я в это верю!”».

В тот день в Освенциме у секретарши Лили Зонненфельд поднялась температура. Капо Эдит Грюнвальд отправила ее в больницу Stabsgebäude, где ее осмотрела врач Янина Костюшко (36319), немедленно переадресовав в хирургический корпус № 21 мужского лагеря. Лили понадобилась срочная трепанация сосцевидного отростка[405], проведенная профессором Василевским из Варшавского университета. «Он был отличным хирургом, – пишет Лили Зонненфельд. На протяжении всей операции, которая длилась час десять минут, мы на французском языке обсуждали современную французскую литературу. После операции Василевский сказал мне: “Сегодня я впервые проникся уважением к еврейской женщине. И если бы я знал, как вы себя проявите, я бы дал вам наркоз”. Думаю, любые комментарии излишни».

Лили Зонненфельд спасена. Но в Биркенау персонал Revier пребывает в трауре. Элла Лингенс рассказывает: «Когда разразилась вторая эпидемия [тифа], для Анни Блюмауэр нашли хорошую вакцину. Ей сделали прививку. Однако вскоре после этого она заболела и умерла. Немецкие узницы восприняли известие о ее смерти с глубокой и неподдельной печалью. Девушки приносили сосновые ветки, цветы, у ее изголовья лежали венки и даже стояли две свечи».

В декабре 1943 года Архитектурное бюро завершило строительство 30 новых деревянных складов. В них должны были храниться вещи евреев, убитых в газовых камерах. Склады были большими: 3 м в ширину и 10 в длину. За ними было построено Т-образное здание, которое эсэсовцы именовали Zentralsauna, где принимали новоприбывших, маршрут которых теперь был расписан: их отравляли в «грязный контур», где брили и мыли, а затем в «чистый контур», где выдавали одежду, регистрировали и наносили татуировки.

Письмо

Захава Голдбергер, 25 лет, из словацкого города Михаловце, решила рискнуть. Захава без колебаний называет себя «крикуньей». С момента прибытия в лагерь 20 апреля 1942 года она думала лишь о том, как спасти свою младшую сестру Мирьям от смерти; ей трижды удавалось вытащить ее из блока № 25, заплатив за жизнь сестры хлебом или подкупив СС. Ее смелость, энергия и мужество впечатляли даже эсэсовцев, которые назначили ее блоковой в цыганском лагере, где она подхватила тиф. «Я раздулась, как лягушка», – говорит она.

В начале 1944 грда Захаву Гольдбергер отправили в Харменсе, и она воспользовалась возможностью, чтобы подняться на крышу и послушать новости с фронта по радио, украденному у эсэсовцев. Но сначала она написала длинное и горькое письмо своей семье в Михаловце, которое решила передать с одним из эсэсовцев. «Он был из моего города и служил в лагере. Он собирался в отпуск, и я попросила его взять письмо для моей семьи. Он согласился».

Несколько еврейских узниц попытались отправить родственникам весточки через эсэсовцев из своих городков, которые, казалось, сочувствовали их положению. Некоторые рассказывают, что после Освобождения они смогли убедиться – их письмо добралось до адресата. Но код, выбранный узниками Освенцима для описания уничтожения – например, «я встретила в лагере такого-то и такого-то человека, который умер много лет назад» – не был понят. Их семьи полагали, что воспоминания о дорогом сердцу умершем свидетельствовали о наплыве меланхолии.

Некоторые рассказывают, что когда эсэсовец постучал в дверь и передал письмо, их родственники подумали, что это ловушка, и отказались его брать, поклявшись, что не знают отправителя.

Но письмо Захавы вызвало большой переполох в ее общине[406]. Яхет Грегор, один из свидетелей, рассказывает: «Это случилось в один из дней между Рождеством и Новым 1944-м годом. Мы принимали дома друзей, когда к нам в смятенных чувствах ворвались Гарри Шварц и Штафи Кляйн. Они получили письмо из Освенцима. Сын Сороцина служил в СС и был охранником в Освенциме. Он принес письмо от Захавы Гольдбергер, адресованное Гарри Шварцу, и брошюру, переплетенную в материал зеленого цвета.

Письмо было написано на словацком языке и содержало слова о том, что, если ему что-то непонятно, он должен проконсультироваться с доктором Вихтом. Гарри не понял, что это значит, однако, прикоснувшись к конверту и обложке книги, мы обнаружили кусочек шелковой бумаги с буквами на иврите. Символы были столь крошечными, что мы с трудом могли их разглядеть. А прочитав письмо, поняли, какое несчастье постигло наш народ. У нас было свидетельство очевидца».

Вот что говорилось в письме: «Мы уверены, что вы ничего не знаете о том, в каком мы аду. Из первого конвоя в живых осталось всего несколько человек. Нас везли не на работу, а в лагеря смерти. Мы хотим рассказать вам правду о нашей жизни, которая ужасна. Здесь собрали евреев со всех стран Европы. Транспорты с десятками тысяч евреев прибывают каждый день и каждую ночь. До лагеря добираются лишь немногие. Стариков, детей, матерей и даже молодых людей везут, как скот на бойню, в грузовиках. Там, подвергая их боли и агонии, которые невозможно себе представить, их бросают в огонь. Ночью хуже всего. Но кто знает, может быть, в тюрьмах живется лучше. Мы работаем полуголыми, нас бьют, охранники травят нас собаками. Уходя на работу, мы не знаем, вернемся ли обратно.

В наших подушках полно вшей, которые вызывают множество болезней. Медицинская помощь отсутствует. Каждый день перед блоками валяются сотни трупов. Эти люди умерли от побоев, голода и болезней. Мы ничего не чувствуем, мы больше не люди. Они превратили нас в зверей. Я говорю не только о евреях, но и о тысячах арийцев, которые живут и умирают точно так же. Тот, кто не жил здесь, не сможет понять, как нас физически “выжимают” до полуночи, а утром мы умираем и больше