Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

них остались – шеренги узниц тянутся к выходу <…>, взгляд ненависти или презрения – как удар ножом; оскорбление – как плевок. “Трусихи! шлюхи, предательницы!” – кричит одна из узниц. Другие пожимают костлявыми плечами, выступающими из лохмотьев. Некоторые женщины даже не поднимают головы, просто проходят мимо, равнодушные, отрешенные от ненависти и любви, на пороге смерти. Но именно те, кто улыбается мне, ранят больше всего; их понимание ранит так же, как их соучастие, которого я не заслужила».

Когда дул ветер, лил дождь или шел снег, воскресный концерт проходил в сауне, «месте без окон». Альма Розе и ее оркестр играли перед аудиторией, состоящей из эсэсовцев с одной стороны, медперсонала и Läuferinnen в центре и пациенток на другом конце помещения. Им случилось выступать в блоке для умалишенных. «Это были единственные женщины в лагере, которые аплодировали нам», – замечает Фенелон.

Фаня просит Альму Розе исполнить первую часть Пятой симфонии Бетховена. Музыканты быстро выучили тему, состоящую из трех коротких нот и одной длинной – «та, та, та, там», которыми открывались программы лондонской радиостанции, а здесь записывались азбукой Морзе буквой V, означающей Победу. Эсэсовцы не уловили связи с мелодией «Свободной Франции» на BBC. Для них это был Бетховен, бог.

Разногласия в оркестре

Опубликованный в 1976 году рассказ Фани Фенелон[409] привлек внимание общественности к существованию в аду женского оркестра. По общему признанию, условия в музыкальном блоке были комфортными, с отоплением и индивидуальными кроватями, но о равенстве речи не шло, пусть никого из оркестра и не отправили в газовую камеру. В этом замкнутом месте, где музыка должна была дарить жизнь и скреплять коллектив, неравенство начиналось того, что попадало в желудок. Анита Ласкер пишет: «Некоторые польки нееврейского происхождения получали продовольственные посылки. Они образовали отдельную группу. Получение посылки означало не только улучшение питания. Для нас, евреек, отказ в праве получать посылки означал, что мы были отрезаны от внешнего мира и обречены на неминуемую смерть в камерах крематория». Пытаясь забыть о голоде, оркестрантки еврейского происхождения начали «питаться словами». Фенелон пишет: «Мы обсуждали воображаемые пиры, праздничные трапезы <…>. Настоящее смешивалось с выдумкой, фантазии достигали немыслимых масштабов». Но вскоре этого стало недостаточно. Аллерголог Люси Адельсбергер проанализировала боль от голода: «Каждый, кто испытал настоящий голод, знает, что это не просто отдельное животное ощущение в желудке, а боль, сокрушающая нервы, атака на личность целиком. Голод делает человека порочным и подрывает его характер».

Конфликт достиг точки невозврата, когда Зофья Циковяк предложила полькам нееврейского просхождения, получающим посылки, делиться с соотечественницами, которые их не получают. Раздел происходил на глазах у евреек, с которыми делиться не стали. Скрипачка Хелена Дунич признает, что атмосфера была напряженной, но она объясняет постоянные ссоры между двумя группами языковым недопониманием и теснотой помещения, где ютились оркестрантки.

Напряженность нарастала. Фенелон описывает происходившее, рисуя портреты своих подруг и позаботившись о том, чтобы изменить их имена и фамилии. Фаня и не подозревала, что ее книга будет препарирована историками, которые будут стремиться, как в игре в поиск сокровищ, выяснить, кто есть кто. Ее дружба с Монис в лагере распалась. Она описывает Клэр в оскорбительных выражениях – «жирная», «продажная», она «продала свое тело за кусок хлеба». Клэр вышла из лагеря живой, но публикация уничтожила ее. Клэр стала не единственной жертвой острого пера Фенелон. Альме Розе и девушкам оркестра тоже досталось. Альму Розе Фенелон обвинила в том, что та склонила голову перед СС[410]. Чайковская была «идиоткой», пани Фаня – «куском сала». Виолетт Зильберштейн утверждает: «Книга Фенелон не отражает всей ситуации [в оркестре]. Она продемонстрировала невероятную мифоманию, манию величия и страсть к преувеличению».

Напряжение, раздирающее оркестр изнутри, действует Альме на нервы. Она впадает в ярость: кричит, ругается и размахивает палочкой, когда одна из девушек пропускает ноту или такт. «Одни оркестрантки ее обожали, другие терпеть не могли. Ничего необычного. У нас были отношения, как у матери и дочери», – настаивает Ципи. В январе того года никто не подозревал, что Альма сражается с болью.

Вражда между еврейками и нееврейками обостряется. Маргита Швальбова пишет: «Сначала клеветали только шепотом, но в конце концов на нее обратила внимание Oberaufseherin. Альме приказали предстать перед ней. Ее обвинили в благоволении к еврейским узницам оркестра, которые, как утверждают злые языки, играли хуже, чем арийки».

Фенелон обвинила Альму Розе в том, что она изводила оркестранток оскорбительными требованиями. Ципи придерживается другой точки зрения. Скрипачка опасалась за жизнь девочек из своей этнической группы: «Альма боялась эсэсовцев, потому что они были непредсказуемы».

Бедствия Альмы Розе достигли своего апогея «с уничтожением чешского конвоя Фреди Хирша. Я не знаю, как Альма выжила в ту ночь», – говорит Маргита Швальбова[411]. Маргарета Глас вспоминает: «Альма Розе часто говорила мне со своим венским акцентом, слегка в нос: «Я не могу больше видеть этого. Как возможно, чтобы весь мир наблюдал за этим. Где американцы и англичане? Почему они оставляют нас здесь гнить?” Я все время говорила ей: “Альма, ты должна приспосабливаться, иначе пропадешь”. Я просила ее не быть такой чувствительной. Но Альма никогда не могла быть пленницей. Она не умела бороться, да и больше не хотела. Для нее это был настоящий ад».

Роза Робота активизируется

Zentralsauna, построенная рядом с крематорием IV, запущена в строй. Нацисты сообщили в бюро трудовых ресурсов, что парикмахеры, служащие, татуировщики и команда раздевалки должны работать там, так как вновь прибывшие в лагерь должны будут проходить через это здание, чтобы выполнить формальности по регистрации в лагере.

Команда Роботы отвечала за раздачу одежды на «чистой»[412] стороне. Роза переместилась ближе к крематориям. И к Sonderkommando. Теперь она могла обмениваться взглядами со своими друзьями детства, Залманом Левенталем и Янкелем Вроной, и доставать послания, которые они прятали для нее под камнями.

Эти люди с декабря 1942 года жили словно под гипнозом. Позже, 4 марта 1943 года, сто депортированных с конвоем № 49 из Дранси были отобраны для работы в крематориях. Троим из них предстояло сыграть важную роль в событиях жизни лагеря: художнику Давиду Олеру, Янкелю Гендельсману[413] и Йозефу Варшавскому[414]. Последние двое родились в Польше, увлеклись политикой и входили в парижское Сопротивление. Они поставили перед собой цель: уничтожить газовые камеры. В составе Sonderkommando создается ячейка Сопротивления с паролем «Nequoma!» [Месть!]

С помощью девушек из Цеханува Роза наращивает активность. Она устраивает в женском лагере сеть подпольных ячеек. Без помощи в лагере ничего не добиться. Маня Кон (25718), 24 года, рассказывает: «Это была девушка из моего города. Она “организовала” много золота и одежды. К нам приходили мастера, чтобы делать ремонт.