Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

Мы не хотим так умирать и не можем больше подавлять свои чувства. Это первая весточка, которую мы посылаем. Если вы прочитаете эти слова, знайте, что мы ждем ответа. Если вы не в состоянии оказать нам реальную помощь, пришлите несколько слов, чтобы ободрить наши души. Не забывайте, что здесь молодые евреи, юноши и девушки, ждут весточки от своих братьев.

Крепости вашим рукам».

X. Организация сопротивления

Январь – май 1944 года

В январе 1944 года в женских лагерях BIA и BIB проживали 27053 узницы[407]. Маша Равин работала медсестрой в блоке № 18 больничного лагеря (BIA).

Она рассказывает: «Лагерь находился в ужасном состоянии: в нем не было ни проточной воды, ни канализации, он был переполнен трупами и вшами. Повсюду правили тиф, чесотка и дизентерия <…>. В начале января разнеслась весть. Готовилась чудовищная селекция. Всех еврейских пациенток в корпусах 5, 11, 12 и 18 должны были отравить газом». Поскольку пациентки нееврейского происхождения считались неприкасаемыми, эсэсовцы вычищали евреек.

Маша Равин описывает эту селекцию. Блоковые должны были забаррикадировать заднюю дверь и выпускать девушек через переднюю. «Процессия ужасала: грязные, пошатывающиеся, похожие на скелеты тела, цепляющиеся за стены, кровати или печи <…>. Эсэсовцы отобрали 4750 женщин. Эне и Орли после бесчисленных аргументов и невероятных уговоров удалось спасти 140 из них.

Призывы к порядку

Среди медсестер стали распространяться призывы к порядку. Еврейские женщины «организовались», закопав вокруг своих блоков ножницы, щипцы, молотки, чтобы подготовиться к восстанию против своих палачей.

Маша Равин рассказывает: «Revier стал излюбленным местом для наших подпольных действий. Атмосфера там была не такой гнилой, как в лагерных командах. Возможно, потому что там не было капо, этого отравленного продукта системы концлагерей, которым нацисты поручили пробудить в заключенных самые низменные инстинкты, чтобы они поедали друг друга, как свирепые звери, и заставить их деградировать до необратимого состояния. Сами эсэсовцы не появлялись на территории Revier ежедневно, только по случаю рейдов медицинской комиссии или “высокой комиссии по селекции”».

Как и все врачи СС, Фриц Кляйн должен был на пандусе отбирать «непригодных» и дважды в неделю осматривать на предмет здоровья женщин из борделя. На процессе в Берген-Бельзене он оправдывался как мог: «Работавшие в борделях делали это добровольно. В мои обязанности входило отбирать девушек для этой работы, и ко мне привели около пятнадцати узниц. Я выбрал десять лучших, по моему мнению». Но главной задачей Фрица Кляйна было отправлять больных в газовые камеры. И он усердно выполнял порученное. Элла Лингенс спросила, как он может предавать свой врачебный долг. Он ответил: «Моя клятва Гиппократа приказывает мне извлечь гангренозный аппендикс из человеческого тела. Евреи – это гангренозный аппендикс человечества. Поэтому я их извлекаю».

Лингенс стала избегать его как чумы: «Польские [женщины-врачи], к которым он питал пристрастие, пытались убедить его назначить меня главным врачом вместо еврейки Эны Вайс. Я дала им всем понять, что никогда не буду участвовать в антисемитском заговоре. Я любила Эну и была в долгу перед ней. Я пошла к ней и заверила в своей верности. Она знала меня уже год и видела, что я по-прежнему поддерживаю ее. Она знала, что я попала в лагерь, потому что пыталась помочь евреям. Но все было напрасно. С того самого дня, как стало ясно, что доктор Кляйн предпочитает меня ей и что ее положение находится под угрозой, она дала мне почувствовать свое вполне понятное негодование».

Поведение Фрица Кляйна сделало его настолько непопулярным, что блоковые больничного лагеря решили «извлечь» его самого. В первый и единственный раз за всю историю лагеря женщинам-заключенным удалось изгнать нацистского врача. Они подкупили медсестру СС едой и сигаретами и попросили донести на Кляйна властям за «чрезмерную близость с узницами-врачами». Кляйна перевели в цыганский лагерь. «Мы избавились от самого опасного антисемита. Я не знаю, обращался ли он с цыганами столь же жестоко», – заключает Элла Лингенс.

Однако Кляйн успел совершить зло. Эна Вайс больше не доверяет Лингенс. «Эна Вайс продолжала вести себя ожесточенно, даже когда на смену доктору Кляйну пришли другие врачи СС, которыми она заправляла. Я все так же ее ценила, пусть иногда и возражала против ее мер, понимала ее реакцию. Я понимала ее от всего сердца: “Выходит, она такая же, как и все остальные. Не было ничего, чего я бы не простила еврейской узнице Освенцима. Но мне было больно”».

В лагере звучит Бетховен

В январе 1944 года две артистки, арестованные за участие в Сопротивлении и депортированные из Дранси с конвоем № 66, подружились в вагоне поезда. Пианистка и певица Фаня Гольдштейн, 36 лет, еврейка по отцу, выступала в барах под именем Фаня Фенелон. Клер Монис, 21 год, член Свободных французских сил[408], была артисткой кабаре и киноактрисой. Фенелон пишет: «Мы пели в вагоне, попивая кофе, и обсуждали: “Посмотрим, где мы окажемся”».

Во время регистрации в Биркенау обе женщины назвали себя «певицами». Два дня спустя в карантинный блок вошли вооруженная палкой блоковая и одна из капо. Они назвали регистрационные номера Фани Фенелон (74862) и Клэр Монис и отвели их в 12-й блок жилого лагеря (BIB). Фенелон казалось, что она грезит. «Я увидела около сорока хорошо одетых девушек и женщину, стоящую на подиуме и держащую в руке дирижерскую палочку. У каждой девушки был музыкальный инструмент: флейта, скрипка, гитара или мандолина <…> Вдоль одной из стен стоял большой стол, заваленный партитурами и бумагами, вокруг которого сидели женщины, переписывая партитуры. Пол блестел, стены были чистыми и белыми, повсюду горело электричество – бесценная благодать».

Когда Фенелон пела арию из «Мадам Баттерфляй», в музыкальный блок зашла Мандель. Обе певицы были приняты на работу. И, по утверждению Фани, Мандель осталась настолько очарована ее голосом, что присела перед ней, чтобы надеть на нее обувь.

В январе музыканты играли без перчаток, аккомпанируя командам, отправляющимся на работу и возвращающимся после нее. «Стоял такой холод, – рассказывает Бонита Ассаэль, – что перед воротами по очереди играли две аккордеонистки, потому что их пальцы превращались в сосульки».

Фенелон уточняет: «Наша сцена, расположенная на пересечении лагерей А и B, состояла из четырех ступеней и нескольких рядов стульев: эстрада! Мы заняли свои места. <…> По какой бы дороге, по какой бы улице не шли заключенные, они проходят мимо нас. Теперь я осмеливаюсь взглянуть на них. <…> В лохмотьях, пробираясь через грязь и снег, стараясь не споткнуться, время от времени поддерживая друг друга – одно из немногих прав, которые у