Черноногие и бизоны - Джеймс Уиллард Шульц

Немного времени спустя после убийства наших людей в Много Домов наши гости принесли нам новое известие: Совёнок, вместе с несколькими своими друзьями, пришел на ручей Прыгающего Волка и убил Четыре Медведя. Я присутствовал на собрании, когда Тяжёлый Бегун и другие вожди нашего клана собрались, чтобы обсудить эту новость, и согласились с тем, что Совёнок вправе был совершить это убийство. Хотя я ненавидел Совёнка, я все же признал, что он был прав – ведь этот негодяй, Четыре Медведя, хотел отнять у него жену и избил его самого. Никаким иным способом Совёнок не смог бы смыть этот позор. Но ко мне это не имело никакого отношения. Я не забыл своей клятвы – придет время, и я заставлю его плакать за то, что он сделал мне и моим близким.

В месяц Падающих Листьев (сентябрь) мы вернулись за Большую реку и встали лагерем на реке Двух Магических Хижин на всю зиму. Остальные лагеря нашего племени стояли в разных местах по Медвежьей (Мариас) реке, к востоку от нас. Белый по имени Большой Нос (Хайрем Бейкер), который привел в наш лагерь фургон с патронами и другими товарами, чтобы обменять их у нас на бизоньи шкуры, сказал, что белые очень рассержены на нас из-за убийства Четыре Медведя, и пытались вызвать солдат, чтобы устроить резню в одном из лагерей нашего племени и тем отомстить за него. Однако армейские офицеры их не послушали. Наши вожди обсудили эту новость и больше о ней не думали. Как сказал Тяжёлый Бегун, это убийство нас не касалось. Если бы белые захотели отомстить, они должны были бы убить Совёнка.

Зима продолжалась, бизоньи стада уходили всё дальше от гор, и мы должны были следовать за ними или голодать. Мы перебрались ниже, к устью реки Двух Магических Хижин, а в месяц Середины Зимы (январь) перебрались на Медвежью реку и ненадолго встали в долине, там, где совсем недавно стоял клан Горного Вождя – они ушли ещё ниже по течению. Это было плохое время: белые занесли нам болезнь белых струпьев (оспу), и часть наших людей скончалась. И бизоньи стада ушли уже далеко, так что приходилось уходить на охоту на расстояние двух-трех дней пути, чтобы добыть мясо для беспомощных больных.

Однажды вечером я договорился с несколькими нашими охотниками. Мы должны были отправиться налегке, взяв только два легких вигвама, чтобы все могли в них укрыться. Моя мать и одна из сестер должны были пойти с нами, чтобы помочь разделывать добычу. Настало утро, и я отправился за своими лошадьми, но не смог их найти. Я искал их в лесу, но там их тоже не было, так до конца дня я их и не нашел. Охотничий отряд давно ушел. Я сказал матери, что пойду со следующим охотничьим отрядом. У нас ещё был запас сушеного мяса на несколько дней.

Следующим утром я нашёл моих лошадей в лесу выше лагеря и уже подходил к ним, когда внезапно столкнулся с множеством белых солдат. Я так удивился и испугался, что не мог говорить. Один из них схватил меня за руку и ладонью зажал мне рот; я не мог говорить или кричать. Он был предводителем этих солдат, у него на плечах были полоски из желтого металла, и ещё у него был большой нож и револьвер с пятью зарядами. Он заставил меня идти с ними; все солдаты пошли дальше. Мы дошли до границы лагеря; вигвамы были перед нами. Справа от нас было ещё много солдат, которые смотрели на них. День был холодный. Почти все люди сидели в вигвамах, многие ещё были в постелях. Никто не знал, что пришли солдаты.

Вождь солдат на берегу крикнул что-то, и все солдаты сразу начали стрелять по вигвамам. Вождь Тяжёлый Бегун выбежал их вигвама и побежал к солдатам, крича и размахивая бумагой. Это письмо ему дал наш агент, и там было написано, что он хороший человек и друг белых. Он пробежал всего несколько шагов и упал, пронзенный сразу несколькими пулями. В вигвамах кричали мужчины, женщины и дети – от страха и боли, многие уже были ранены. Я видел, как несколько мужчин и женщин выбежали из вигвамов и были убиты на бегу. Страшнее всего было видеть орущих младенцев, которых прижимали к груди женщины; солдаты приближались к вигвамам; тот, что схватил меня, так меня и не отпускал. Потом они стали стрелять по верхушкам вигвамов, и это было хуже всего: пули рвали завязки на шестах, вигвамы падали и загорались, их обитатели задыхались в дыму. Я видел, как упал и загорелся мой вигвам. В нем была моя мать, мои почти-матери и мои почти-сёстры. Какими же жалобными были их крики, когда они погибали, а я был бессилен помочь им!

Скоро все стихло, и солдаты, пройдя дальше, стали рушить вигвамы, которые ещё стояли, стреляя в тех их обитателей, кто был ещё жив, а затем попробовали сжечь вёе, что там было – и вигвамы, и убитых, и все, что было в вигвамах; но всё это не горело.

Наконец мой пленитель отпустил меня и пошел к своим, глядящим на дымящиеся кучи – все они разговаривали и смеялись. Потом солдаты окружили всех наших лошадей, отвели их выше по долине и там встали лагерем.

Я сидел перед своим разрушенным вигвамом и чувствовал себя больным. Мне было жаль, что солдаты и меня не убили. В центре упавшего вигвама шесты упали в очаг, они сначала загорелись, но скоро потухли.

Я не мог поднять обшивку вигвама и заглянуть под неё. Я не мог видеть мою мать, моих почти-матерей и почти-сестер, лежавших там, застреленных или задохнувшихся. Когда я пошел за лошадьми, я не взял свое многозарядное ружье. Оно оставалось там, в рухнувшем вигваме. Там оно и осталось.

Из соседнего леса и кустов выползло несколько стариков, женщин и детей; они присоединились ко мне. Мы печально смотрели на наш разоренный лагерь; мы почти не разговаривали, только плакали. Старая Чёрная Антилопа воскликнула:

– Почему именно сегодня все наши мужчины пошли на охоту? Если бы не это, многие белые солдаты тоже были бы убиты.

– Одного убили, – сказал я. – Я видел, как он упал.

– Ах. Только один солдат. И сколько наших. И почти все – женщины и дети, даже младенцы. Какие же жестокие