Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Васька завел жеребца в конюшню, расседланным милицейским коням бросил свежего сена под стенкой, они весело захрумкали им, позвякивая вынутыми удилами, а он принес два ведра воды и поставил на горячую плиту. Лиза налила гостям в миски суп с зайчатиной, они достали из рюкзака колбасу, хлеб, бутылку водки. От ее вида глаза молодой женщины тоскливо помутнели, она вышла и затопила баню. Отец выставил на стол три кружки и на вопросительный взгляд гостей ответил:

– Они закодированные!

Сообщение было принято безоговорочно. Трое выпили и стали есть. Васька тоже поел и вышел. Вдвоем с Лизой они протопили баню, перенесли туда матрас с одеялами и уединились на ночь: ночевать впятером в избушке было тесно, да и не хотелось. Отец же просидел с гостями до полуночи.

Поднялись в избе поздно, милиционеры подкрепились колбасой, хлебом и чаем, надели свои тяжелые тулупы и ушли по Федькиному следу: как предупредил их отец, лошади сквозь бурелом и валежник пройти не могли.

– Указал след? – спросил Васька.

– Указал, сказал, что Федька переночевал и ушел с одностволкой двенадцатого, вроде на охоту, куда не говорил, когда вернется – помалкивал, про убийство тоже ни слова. Мы с Лизкой его ни о чем не пытали. Продуктов у него в мешке килограммов десять, еще пару булок хлеба забрал у нас.

Хотели тебя взять проводником, я им отказал. Коли Федька убийца, подставлять под его пулю единственного сына несогласный, да и ты не пойдешь против дружка, а по следу они и сами его вытропят.

Ничего лишнего отец не говорил, и, как предполагал, измотанные походом милиционеры вернулись вскоре после полудня. Бегать по тайге им было не по силам. Старик тайком посмеивался, Васька с Лизой опять ночевали в бане, ссылаясь на то, что надо присмотреть за лошадьми, и не солгали. Среди темной, безлунной ночи навзрыд залаял Тузя, кони шумно шарахнулись и заржали. Васька закричал: «Волки!» Милиционеры выскочили в подштанниках, один с пистолетом, другой с автоматом. Бровастик дал очередь в небо. Кони, похрапывая, стали успокаиваться. Только Тузя еще долго потявкивал, воротя лисью морду куда-то в сторону Федькиного следа.

Утром Васька пошел смотреть волчьи следы. Стаи не было, к зимовью подходил Лисапед. Что ему нужно – не понять: разве потешиться сладостным запахом коней? Гостям же Васька сказал, что подходили волки стаей и держать коней под небом небезопасно. Они согласились, что оставаться в тайге им нет смысла, опять исписали чистый лист со слов пенсионера, дали ему на подпись. После завтрака двое уехали в село по своему следу.

– Подстрекали кончить Федьку! – желчно усмехнулся отец, кивнув сыну. – Дескать, или он вас за горсть сухарей, или вы его… Ну-ну! Нам – превышение самообороны, им – медальки и звездочки. Уверяли, прикроют. Кого там! Средь ментов не бывает кентов. Сам служил в ГУИНе, знаю и Уголовный кодекс, и безвинно осужденных.

– Ну-ну! – поддакнул Васька, глядя вслед удалявшимся лошадям.

Зиму трое пережили спокойно. Федька приходил два раза с добытыми соболями, брал под них муку, сахар и снова уходил. Последний раз он навестил пастухов по тонкому мартовскому насту. Отец с сыном не выспрашивали, где тот скрывается. Сами тоже добыли десяток соболей. Васька в очередной раз съездил в село на двух лошадях, получил отцовскую пенсию, продал соболей Дачнику, дал денег дочке, присматривавшей за домом, взял хороший припас на весну и уже собирался возвращаться в тайгу, но вечером к нему пришла Федькина жена и попросила отвести к мужу. От былой стати заносчивой городской красавицы не осталось и следа: красные глаза, лицо, как с глубокого похмелья, то напряженное, то рассеянное, и говорила она, воротя нос в сторону.

– Соскучилась по Федьке! – сказала, глядя в сторону, и стала тереть лоб ладошкой.

– Я и сам не знаю, где он! – пытливо высматривая гостью, пожал плечами Васька. – Ну, довезу до нашего зимовья. Разве дальше сама, по его следам, если они еще остались.

– Найду как-нибудь! Ты только направь, – со вздохами и болью в голосе попросила женщина.

Утром она пришла одетой по-дорожному с котомкой, в которой позвякивало стекло. Васька отнесся к этому с пониманием: в их супружеских отношениях без бутылки не разобраться. Подумал он и о том, что вдвоем им скрываться будет легче, а тайга прокормит.

Всю дорогу женщина молчала, горбясь в седле. Не дремала, морщила лоб и все думала о чем-то своем. Понятно, о чем: как подставила мужа под расстрельную статью, хотя, говорят, ее отменили, и если менты не убьют Федьку в тюрьме в отместку за своего, он может отделаться пятнадцатью годами. Васька же, оборачиваясь к своей кобылке в поводу, с мешками и женщиной в седле, все гадал, на что она надеется: то ли разделить одиночество мужа, то ли уговорить сдаться. Но это уже их дело.

В зимовье женщина тоже вела себя странно: будто спала на ходу, время от времени просыпаясь, не понимая, где находится. Переспрашивала, если задавали вопрос, снова впадала в свои навязчивые мысли. Утром молча поела, поблагодарила, оделась, наверное, впервые подняла на Ваську мутные, невидящие глаза, звякнув стеклом, накинула на плечи котомку. Он понял ее без слов, пару часов вел по раскисшему следу до ложбины, по которой и след был четче, и сворачивать никуда не надо. Показал зарубки, женщина покивала, но, похоже, не слышала и не понимала, о чем он говорит.

«У них своя судьба! – подумал он, отпуская в тайгу то ли полоумную, то ли настолько опечаленную своей виной. – Тот самый случай, когда не предугадаешь, поможешь или навредишь».

Прошло три дня. Отец, опираясь уже на один костыль, пошел проверять, как сын прибрал на лето капканы. Васька с Лизой остались наедине. Вместо того, чтобы попользоваться уединением, она, глядя Ваське в глаза, со странной, ласковой и застенчивой улыбкой сообщила:

– Васенька! А я, кажется, беременна.

– Кажется или на самом деле? – грубовато переспросил он.

– На три недели задержка и соленого хочется: прямо за тарелку квашеной капусты в зад бы дала. У Люськи и капуста, и огурцы всегда вкусные…

Вернулся отец, стал ворчать на сына за неправильно прибранные капканы. Васька рассеяно слушал и не слышал его упреки, вскинул голову, перебил:

– Лизка вроде беременная, квашеной капусты просит.

Отец покряхтел, покачал облысевшей головой, сдержанно посоветовал:

– Раз просит, надо ехать! Чо бы раньше не сказать? Токо из села. Да чо там, езжай уж!

В тот же день, в сумерках, звонко залаял Тузя. Вскоре среди деревьев показалась Федькина жена. Она