История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

своей преднамеренной экономической активностью (особенно у банкиров и трейдеров) и, в конечном счете, алчностью. Сходство данных соображений с критикой излишеств и жадности, а также недоверием к финансам, известным со Средневековья, очевидно58. Многие современники обвиняли самые богатые слои общества в кризисе 1929 года и последовавшей за ним Великой депрессии. С одной стороны, аргумент заключался просто в том, что экономическая и финансовая элита стала богаче за счет всех остальных, и это в конечном счете привело к краху страны. В общем-то весьма интуитивный аргумент, но высказывалась и более конкретная критика: к 1929 году покупательная способность низших слоев стала недостаточной для поддержания уровня потребления (возникает аналогия с интерпретациями кризиса 2007 года, рассмотренными выше)59. С другой стороны, рожденные Позолоченным веком сверхбогатые, предположительно создавшие «денежный трест», контролировавший американскую финансовую систему, стали считаться непосредственно ответственными за экономическую катастрофу и за то, что они подвергли национальную экономику финансовым рискам – опять-таки из жадности, а может быть, и стремления к власти60. В совокупности эти взгляды и настроения возлагали вину за кризис на богатых, оправдывая ослабление их экономической (и политической) власти посредством строгого антимонопольного и финансового регулирования и принуждения их к участию в облегчении экономического положения населения с помощью самых высоких ставкок подоходного налога с физических лиц. Став президентом США в 1933 году, Франклин Д. Рузвельт увеличил максимальную ставку до 63 %, а с 1937 года даже до 79 %. Кроме того, были существенно увеличены максимальные ставки налога на наследство. Подобные меры – налоговые реформы, направленные на существенное перераспределение средств (см. предыдущий раздел), – в период мировых войн вводили многие страны Запада. Сроки проведения реформ зависели от конкретных событий, в числе которых был финансовый кризис 1929 года.

Кризис 1929 года нанес ущерб богатым тем, что спровоцировал введение прогрессивного налогообложения и более строгого экономического регулирования, что затрудняло создание больших состояний (особенно в финансовой сфере) и богатых династий, но он ударил по ним и непосредственно, подорвав ценность их финансовых активов. Крушение фондового рынка в октябре 1929 года застало многих богатых американцев врасплох. Крах произошел в конце фазы быстрого расширения финансовых рынков, чему способствовали военные займы 1917–1918 годов («облигации свободы»), поскольку их целенаправленно сделали доступными для покупки и продажи, что способствовало превращению многих граждан США в инвесторов. С начала 1928 года, в условиях стагнации цен на жилье и насыщения рынка облигаций при снижении реальной доходности, инвесторы начали обращаться к фондовому рынку. К концу года значение промышленного индекса Доу – Джонса[42] (Dow Jones Industrial Average, DJIA) выросло примерно на 60 %. Повышение цен на акции побудило корпорации предлагать больше акций, что привело к дальнейшему их изобилию и очень существенному росту стоимости на протяжении большей части 1929 года, пока в конце октября внезапная распродажа акций автомобильной промышленности не привела к общему падению цен на акции, торгуемые на Уолл-стрит. В Черный четверг – 24 октября 1929 года – началась паника, и в течение пары месяцев за любыми попытками восстановления следовал новый обвал цен на акции. К 13 ноября индекс DJIA потерял 48 % своей стоимости, но на этом падение не кончилось: к июлю 1932 года он потерял 89,2 % своей стоимости по сравнению с серединой 1929 года. Хотя ни одна другая западная страна не пережила такого экстремального обвала фондового рынка, тем не менее мировые фондовые рынки уже были тесно связаны, и потери часто были огромными: например, во Франции в период с 1929 по 1932 год цены на акции упали на 56 %.

Последствия краха фондового рынка 1929 года для богатых были очень серьезными. Многим крупным состояниям, особенно тем, которые были преимущественно вложены в ценные бумаги, был нанесен серьезный удар. Известным и даже впечатляющим примером является случай экономиста Ирвинга Фишера, который, как вы помните из главы 8, после Первой мировой войны во всеуслышание предупреждал о возможных негативных последствиях высокой концентрации богатства для американских демократических институтов. В 1920-х годах Фишер сколотил состояние, создав и коммерциализировав свое изобретение (систему картотеки), и вложил значительные средства в фондовый рынок. Поворотный момент наступил в 1925 году, когда он продал свою компанию Index Visible за 660 000 долларов (почти 10 миллионов долларов США по курсу 2020 года) плюс привилегированные акции и облигации компании-покупателя Kardex Rand. Он удачно реинвестировал эти доходы в ряд малых и средних компаний, специализирующихся на инновационных продуктах, и извлек выгоду из вышеупомянутого расширения фондового рынка. К 1928 году его чистый капитал составлял около 10 миллионов долларов (151 миллион долларов США 2020 года), и он действовал в основном как спекулянт. Накануне кризиса 1929 года (16 октября) Фишер авторитетно заявил, что курс акций «выглядит как постоянно высокое плато»6162. В течение нескольких месяцев после краха он пребывал в убеждении, что цены скоро снова вырастут, – убеждение, которое в конечном счете привело его к банкротству и разрушило его репутацию экономиста (сегодня в значительной степени восстановленную благодаря его значительному вкладу в экономическую теорию). В годы обвала цен на акции участь Фишера разделили многие. На макроуровне об этом свидетельствует быстрое снижение доли богатства самых богатых, которое было вызвано в основном ущербом, понесенным верхушкой шкалы (доля богатства 0,01 % самых богатых в США снизилась на 2,7 процентных пункта, с 10,2 % в 1929 году до 7,5 % в 1932 году; если расширить рамки рассмотрения до 1 % самых богатых общее снижение составит 3,6 процентных пункта от общего богатства)63.

Были и те, кто нажился на кризисе 1929 года и Великой депрессии, в том числе те, кто покупал акции по очень низким ценам, когда в июле 1932 года был наконец достигнут минимум. Однако не приходится сомневаться, что конкретно этот кризис нанес богатым огромный ущерб (в денежном выражении; не стоит забывать о тех огромных страданиях, которые Великая депрессия принесла беднейшим слоям населения). В этом отношении опыт кризиса 2007–2008 годов и Великой рецессии был совершенно иным. Следует признать, что поначалу тоже казалось, что состояниям самых богатых наносится относительно серьезный ущерб. Однако до некоторой степени это были скорее ожидания, основанные на опыте 1929 года, чем фактическая оценка. Как показали более достоверные оценки, Великая рецессия не вызвала заметного уменьшения состояний богачей. Если взять 1 % самых богатых, то в период с 2007 по 2009 год их доля в общем богатстве снизилась незначительно (например, на 0,9 процентных пункта во Франции и США и на 0,7 в Великобритании; более существенное снижение на 2,6 процентных пункта зафиксировано в Испании) или не снизилась вовсе. Альтернативная оценка по США даже предполагает увеличение на 1,3 процентных пункта. Кроме того, снижение имущественного неравенства было очень кратковременным, в том числе в европейских странах, пострадавших от кризиса суверенного долга в 2010–2011 годах. В Италии, одной из главных жертв этого кризиса, доля богатства