Принцесса Целльская - Виктория Холт

Георг Вильгельм должен быть мужчиной в своем доме.

— Я принял решение, — сказал он.

— Если ты закроешь перед ней двери, мое сердце закроется для тебя навсегда, — ответила она ему.

Но он не уступил. Он стал старше, эгоистичнее. Ее одобрение было для него не так важно, как одобрение брата-Курфюрста.

Ее прекрасное лицо застыло в каменном выражении, когда она произнесла:

— Мне больше нет дела ни до кого, кроме моей дочери и внуков. И все годы счастья, что я провела с тобой, лишены смысла, ибо я ошибалась, отдав свою любовь человеку, способному так бессердечно обойтись с собственной дочерью.

Она повернулась и вышла, а он едва не побежал за ней, крича, что хочет, чтобы все было как прежде. Они вернут дочь; они будут вместе, как в дни детства Софии Доротеи, когда весь мир ничего не значил для них и их счастье заключалось друг в друге.

Но даже делая шаг, он слышал насмешливый хохот Ганновера — высокомерный смешок брата, усмешку этой женщины Платен, презрение герцогини Софии; и его гордость оказалась сильнее любви.

Элеонора ушла одна в свои покои, чтобы молиться за дочь и сражаться за нее, как сможет… в одиночку.

— У меня нет друзей, — сказала София Доротея. — Некому мне помочь.

Но у нее был друг в лице матери. Элеонора не искала оправданий для отца. Он был против нее, а все, кто был против Софии Доротеи, были против герцогини Целльской.

«Будь спокойна, моя дорогая, — писала герцогиня Элеонора, — твои враги — это мои враги, и даже если бы весь мир ополчился против тебя, я была бы на твоей стороне. Не отчаивайся. Я найду способ принести тебе утешение».

София Доротея плакала, читая это письмо. Теперь она верила, что ее возлюбленный мертв, ибо была уверена: лишь смерть могла удержать его вдали от нее.

Ее сердце, говорила она, разбито; и погибель близка.

Граф Платен пришел в ее покои.

Он едва узнал бледную девушку с безумным взглядом, которая приняла его. Прошло две недели с ночи убийства Кёнигсмарка, и София Доротея почти ничего не ела и мало спала с тех пор.

— Ваша вина известна, — сказал Платен. — Многие из ваших преступных писем находятся в руках Курфюрста, и мы знаем, что граф Кёнигсмарк был вашим любовником и что вы планировали сбежать с ним. Решено, что в Ганновере вам больше не рады.

— Ничто не обрадовало бы меня больше, чем отъезд отсюда. И как вы смеете держать меня здесь пленницей!

— Ваш отец согласен со всем, что делается. Курфюрст находится в постоянном общении с ним. Предстоит выяснить, беременны ли вы от Кёнигсмарка, что, согласитесь, вполне возможно.

— Как вы смеете обращаться ко мне в столь грубой манере! Вы говорите со мной так, словно я такая же женщина, как ваша жена.

— Мадам, подобные оскорбления вам не помогут. Все известно.

— А где граф Кёнигсмарк?

— Он был убит при сопротивлении аресту рано утром, когда его обнаружили выходящим из вашей спальни.

Она знала это; но принять неприкрытую правду было тяжело. Она закрыла лицо руками, чтобы он не видел ее муки.

Но как она могла скрыть ее? Все было потеряно. Вокруг она видела лишь пустоту и страдание.

Когда Платен ушел, Элеонора фон Кнезебек помогла госпоже добраться до постели; и там она пролежала несколько дней, безразличная к собственной судьбе.

Вскоре после этого были сделаны приготовления к ее отъезду из Ганновера, и ее отвезли в замок Альден — как государственную преступницу.

ЭПИЛОГ

Жители Альдена едва помнили, какой была жизнь до приезда их Принцессы. Они часто видели, как она выезжает в карете, всегда в окружении стражи, грациозная, очаровательная, прекрасная и бесконечно печальная. Она становилась легендой — Принцессой, вокруг которой сплелись чары. Она была Королевой Альдена, но пленницей. Существовала граница, которую она не должна была пересекать, она была отрезана от мира, который знала. Словно волшебник воздвиг непроходимый лес вокруг ее владений, и все, что она любила больше всего на свете, осталось по ту сторону. Волшебником был Георг Людвиг, ее муж.

Он развелся с ней и объявил миру, что больше не считает ее своей женой.

Иногда ее видели у окна покоев: она смотрела на болота, через которые извивалась река Аллер. Летом солнце серебрило реку, и пейзаж в золотистом свете обретал странную красоту; зимой же, когда земли затопляло, а над топями завывали ветра, вид становился мрачным и зловещим.

Но когда летом она сама выезжала в кабриолете, зрелище было великолепным, ибо одевалась она так, словно присутствовала на государственном торжестве; с распущенными темными волосами, в которых сверкали бриллианты, в платьях из бархата или атласа, скроенных на любимый ею французский манер, она была яркой фигурой, и люди выбегали из домов, чтобы посмотреть на нее. Зимой она выезжала в закрытой карете — словно Королева, и вид ее был не менее величественен.

Они приседали перед ней в реверансах, приветствовали ее; она обладала даром заставлять людей любить себя.

В шести милях от замка Альден проходила граница, пересекать которую ей было запрещено. Стража была там, чтобы остановить ее, и, смирившись, она возвращалась в свою тюрьму.

Поначалу она была безучастна, но со временем заметила людей в хижинах, выходивших поклониться ей; время от времени она останавливала кабриолет или приказывала остановить карету и расспрашивала их о жизни. Их нищета потрясла ее; это было единственное несчастье, которого ей не пришлось испытать, и она обнаружила, что, интересуясь ими, немного забывает о собственной беде.

Им нужно помочь, сказала она; не только едой, одеждой и топливом — их детей следует учить. Она основала деревенскую школу, и ей доставляло радость следить за успехами детей, посещать школу в день награждения и вручать призы.

Так прошло два года, и пока она мечтала о побеге, жители Альдена говорили друг другу, что жизнь стала приятнее, когда среди них появилась госпожа Альдена.

Иногда она мерила шагами свои покои и вспоминала те, в которых провела детство в Целле. Они были чем-то похожи. Из двух окон спальни она смотрела поверх садов на деревню, как в Целле смотрела на ров; кровать стояла в алькове, и часто в первые месяцы, просыпаясь ночью от сновидения, она на несколько счастливых секунд