Варяжская сага. Пряди Ансгара - Борис Сергеевич Корниенко

– В каждом городе! – раздалось из толпы.

– Это мы уже решим, когда вернемся, – заключил Велемуд.

* * *

Конунга решено было отправить в последний путь в его собственной ладье – самой большой и красивой из тех, что были у русов в этом походе. Ярлы облачили его тело в дорогие одежды и положили с ним его оружие. Чтобы ему не было одиноко по дороге в небесные чертоги, в ладью также уложили восемь воинов, умерших от ран после недавней битвы. А чтобы им было что пить и есть, принесли множество разной снеди и пития. Говорили о том, что надо бы ради такого дела умертвить коней, но их не было на острове – последнего принес в жертву сам Хельги, и от него же он принял свою смерть. Однако совсем без жертвы было никак не обойтись, поэтому ярлы, посоветовавшись, решили умертвить нескольких рабов, чтобы те прислуживали конунгу. Такая же участь постигла двух пленных сарацинок, бывших на острове для мужской нужды. Им предстояло радовать конунга, пока его не возьмут под свое крыло небесные девы.

Ансгар хоть и был в числе людей, близких Хельги, но не принадлежал к кругу больших ярлов и потому не удостоился чести быть среди тех, кто готовил покойного к прощанию. Однако ему доверили бдение у тела конунга в ночь накануне тризны. Вместе с ним были еще трое верных хирдманов конунга – молодой Брюнлев, сын Сальгарда, Бронислав, венд из ободритов, и, конечно, Хавард. После смерти хозяина, которому он как преданный пес бессменно служил много лет, несчастный Хавард вдруг размяк и из грозного воина, некогда наводившего на всех ужас, вдруг превратился в жалкого грузного старика. Ансгару больно было смотреть, как тот едва не плачет у тела господина, а плечи его сотрясаются в беззвучных рыданиях. Пришлось даже сказать ему несколько строгих слов о том, что не пристало так вести себя на страже покоя умершего. Тогда Хавард взял себя в руки и до самого рассвета простоял неподвижно.

Четыре стража стояли по краям ложа мертвого конунга и смотрели на четыре стороны. Ансгару выпало глядеть на восток. Долгое стояние на ногах изрядно его утомляло. Он уже был совсем не молод, и потому довольно скоро у него заболели ноги. Если бы можно было, он уступил бы эту честь кому-нибудь помоложе. К тому же Ансгар, не выспавшись прошлой ночью, теперь хотел бы прилечь. Задолго до того, как должны были показаться первые лучи солнца, а бдение закончиться, его веки начали слипаться, и ему приходилось превозмогать себя, чтобы не заснуть стоя. В какой-то момент дремота стала совсем одолевать его, так что голова невольно клонилась на грудь, а ноги подкашивались. Но вдруг до слуха Ансгара донесся писк. Сначала он было подумал, что это комар прилетел досаждать ему, но потом ему почудилось нечто странное. Прислушавшись, Ансгар будто бы уловил в писке комара тонкий голосок, который едва слышно насвистывал ему в ухо:

– Ансгар! Ансгар! Обернись!

Однако он нутром чуял, что оборачиваться ни в коем случае нельзя.

– Обернись и посмотри на меня!

Мурашки побежали по коже Ансгара, он чувствовал, что это то самое, запредельное, чего он всю жизнь старался избегать, но что постоянно его преследовало. Он не хотел знать подробности – явился ли это к нему напоследок сам конунг, чтобы забрать его с собой, или это были те силы из иного мира, что его погубили. О, лучше бы ему вовсе не видеть того змея ночью в шатре! Может быть, тогда бы теперь он не слышал этого противного писка:

– Обернись! Обернись, Ансгар!

А что если не только Ансгар в этот миг подвергается искушению? Что если этот писк слышат и трое других стражей? Ансгар хотел бы поглядеть сейчас на них, но тогда нужно было бы повернуть голову, а как раз этого и нельзя было делать, и потому он оставался недвижим. Шатер начал наполняться холодом. Конечно, ночи нынче на острове магов стояли прохладными, но такого мороза не бывало даже в разгар зимы. Ансгар видел, как дыхание срывается с его губ белым паром, из-за чего на усах оседает иней. Он хотел их обтереть, но не смел даже шевельнуть рукой.

– Тогда я заберу твоего сына! – пропищал голос.

Ансгар вздрогнул, но все же не стал оборачиваться. Он понял, что голос обманывает его, хочет во что бы то ни стало заставить обернуться, но нельзя поддаваться на эти уловки. «О, Нариман, как захватывающи были твои размышления о смысле мироздания, но знал бы ты сейчас, что со мной творится! Может ли быть так, чтобы эти темные силы были тоже задуманы как часть мироздания? Для чего?» Это казалось слишком жутким, чтобы быть божественным замыслом.

Холод становился совсем нестерпимым, тело Ансгара начало коченеть, и в голове его мелькнула мысль, что еще немного – и он в самом деле отправится вслед за конунгом в иной мир. Но в тот миг, когда Ансгар готов уже был прощаться с жизнью, его глаз уловил, как ночная мгла начала рассеиваться. Это на востоке показались первые лучи солнца. Тогда Ансгар встрепенулся, и холод исчез, умолк противный голосок, пищавший под ухом. На самое короткое мгновение перед ним словно в тумане возникло лицо Хельги – он улыбнулся, а потом бесследно растворился. После этого Ансгар окончательно очнулся от наваждения.

– Ансгар, ты не спишь? – раздался голос Хаварда.

– Нет, не сплю, – ответил Ансгар, хотя и не был до конца в этом уверен.

* * *

Ладья отошла от берега и, покачиваясь на волнах, стала медленно удаляться от острова. Ярлам поднесли луки со стрелами, и, зажигая их от разведенного тут же костра, они стали пускать их в ладью. Кто-то попал в борт, кто-то не попал вовсе, но несколько стрел угодили точно в подготовленный и обильно политый маслом хворост. Огонь стал быстро разгораться и скоро охватил весь корабль. Воины, сгрудившиеся у кромки воды, смотрели на бушующее пламя и прощались со своим предводителем.

Одни звали его конунгом Хельги, другие звали князем Вольгой или Вещим Олегом, но для всех он был одинаково могучим и грозным повелителем, которого боялись и уважали, любили и трепетали пред ним. Он был великим воином и умел водить рати, не зная поражений. Подчинив своей воле множество племен, он бросил вызов самой империи ромеев и оставил свой щит на вратах величайшего города земли в знак победы. С ним