Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

– А ведь такой продвинутый с виду, – как-то резко подобрев лицом и глазами, вздохнула Лена, задумчиво помолчала и всхлипнула: – А Сени все нет. Обещал вернуться через месяц.

Север вернулся на той же неделе во время школьных каникул. Сам в чем уехал, в том приехал, только поношенный офицерский тулупчик на плечах, но с двумя огромными сумками, которые бросил у двери. Лена, разрыдавшись, повисла у него на шее.

– Ну, никак не мог прислать весточку, – оправдывался он, поглаживая ее по спине. – Зато за все расплачусь, и еще останется.

– Хвост-то хоть не моченый? – грубовато спросил Иван. – Поди на крючке?

– Все чисто! Срок висит, ну, да это же надо исползаться, чтобы сняли, но участковый вязаться больше не будет… Ну, что ты? Я тебе подарки привез, – с ласковым лицом, каким его видели только при покупке дома, поцеловал заплаканные глаза, отстранился, скинул полушубок, вжикнув замком, вытащил из сумки и накинул на плечи Лены примятую меховую шубку. Девушка завизжала от восторга, подскочила к зеркалу. Север достал школьное платье и другое на выход. – Будешь у меня первой красавицей!

– Ой, ну зачем столько?! – с радостным укором взглянула на жениха Лена.

– Кроме тебя, у меня нет никого. Разве будущая теща с тестем?! – Расстегнул вторую сумку и стал одаривать близких людей. Не обошел он подарками и Таню с Лизой, не забыл даже про Люсю и ее близнецов. Все смотрели на него и удивлялись, каким радостным и открытым может быть его всегда насупленное лицо с настороженными волчьими глазами. Ваське и его отцу он подарил по дорогому охотничьему ножу:

– Держите, волчары, вместе с чеком! Всю дорогу мандражировал. Менты вяжутся, будто у меня на лбу пропечатаны две ходки. Боялся, опера ошманают… Чуть не в зубах вез товарные чеки.

Поздно вечером, после утихших радостей встречи, смущенно отводя глаза, Маша тихо спросила дочку с будущим зятем:

– Уж и не знаю, как вам стелить: вместе или врозь?

– Не вместе, но рядом! – ответил Север. – А завтра натопим свой дом и будем благоустраиваться: занавески, то другое… Чтобы как у людей. У меня этого никогда не было.

Испуганная хлещущим развратом из радио, телевидения, разговоров соседей Маша хотела только одного: поскорей пристроить дочь замуж за хорошего человека. Север искал крепкой семьи, многочисленной родни и как мог, порой на покрой банды, создавал это.

В начале декабря Васька все же собрался в тайгу. Брать с собой отцовское ружье, чтобы возвращаться с тремя, он поленился, подумал, что на гари теперь нет ни зверей, ни птиц. Пустыня. Под Федькину одностволку двенадцатого калибра, оставленную в тайге, патронов не было. При Серегиной мелкашке было с полпачки, если они целы после пала. Прикинул: на сильном жеребце день туда, день – обратно и ночлег в зимовье. Особо грузиться не стоило. А Лиза отчего-то сильно волновалась и не хотела отпускать его. Несколько раз переспрашивала, когда вернется.

– Овса беру на пару дней. Осталось ли сено на конюшне, не знаю. Хочешь не хочешь, надо поторапливаться. – Он обнял ее, скрытно раздраженный бабьей блажью, подпоясал отцовским ремнем старенький полушубок, вскочил на затанцевавшего жеребца. Застоявшийся за лето, тот с места пошел галопом, только серые комья земли полетели из-под копыт.

Снег уже ровно покрывал тайгу сантиметров на двадцать и скрывал мрачную картину пала. Черные обожженные березы, ели, кедры и сосны в желтых подпалинах молча корили за то, что всадник тоже был человеком, и Васька болезненно стыдился за всех тех, кто корысти ради губил лес. Давно не хоженая тропа едва угадывалась по просеке, не так часто перекрывалась валежником. Васька торопился, пускал жеребца то рысью, то переходил на галоп. Пару раз спешивался, вытаскивал из-за пояса со спины топор, прорубался, опасаясь, что к ночи может не успеть в зимовье. А цело ли оно, одному Богу известно.

После полудня, почаевничав у костерка, Васька в очередной раз вскочил в седло, сунул за ремень черенок топора и пустил жеребца тряской рысью, с полчаса они свободно двигались по просеке, вдруг конь резко остановился, захрапел, оглядываясь по сторонам.

– Волка учуял, что ли? – Васька раздраженно поддал пятками в бока.

Жеребец скакнул с места, взбрыкнул копытами, и тут Васька увидел их, прижимавшихся к снегам, серыми лентами мчавшихся среди черных деревьев. Кустарник летом выгорел, видно было далеко. Всадник удивился, что волков было не меньше десятка. Про такие стаи в тайге он не слышал. Потянув узду набок, резко развернул жеребца в обратную сторону, поддал в бока, отпуская в галоп. Но волки были уже близко, припадая к снегу, выбрасывая его из-под себя лапами, они мгновенно разделились на три равные группы, и Васька понял, что их больше десятка.

Вместо того, чтобы броситься в обратную сторону по следу, жеребец заржал, встал на дыбы, лязгнув подковами, так взбрыкнул и провернулся на месте, что Васька вылетел из седла, распластался в снегу, резко вскочив, выхватил из-за спины топор. Но волки даже не взглянули на него и погнали храпевшего коня. Он лягался, крутился, бросался то в одну, то в другую сторону вместо того, чтобы бежать по своему следу, и вскоре скрылся среди деревьев. Васька смахнул таявший снег с лица, понял, что помочь ему уже не сможет, да и для самого оставался один выход: ночлег в зимовье. Снег спутывал ноги, Ваське казалось, что он ползет по тропе.

Зимовье оказалось целым. Он подошел к нему в темноте долгой зимней ночи. Дверь была распахнута. Васька высветил спичкой порубленные на дрова нары, одеяла и подушки на полу, несколько пустых бутылок. Здесь явно побывали лесорубы. Но после всего случившегося и это была удача. Он на ощупь настрогал, изрубил полубревно с нар и растопил печку, слегка осветившую избушку. Потом так же в темноте выломал жерди из конюшни, разделявшие загон двух лошадей. Сырая, промерзшая избушка наполнялась теплом. Продукты остались притороченными к седлу жеребца, но под полом были припрятаны консервы: пара банок тушенки и сгущенное молоко. Он нашел их и порубил на дрова отодранную половицу. Нетерпимо хотелось пить. Кастрюля и чайник были спрятаны в стороне от зимовья. Он все-таки нашел их, набил снегом, вскрыл банку тушенки, поставил ее на печку, при мечущихся отсветах огня стал сооружать место ночлега на остатках нар.

Все складывалось не худшим образом. Вскоре на сале из консервы Васька соорудил коптилку, она ярче высветила стены некогда уютного жилья и жалко болтавшуюся на окне занавеску, повешенную Лизой. Растаял снег, Васька жадно напился еще холодной воды с запахом пыли,