Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

«МСГ считает, что в каждом из производств следственные органы не проявили должной полноты и тщательности – как на стадии возбуждения производства, так и во время дальнейшего его расследования, в результате чего общая эффективность расследований была поставлена под угрозу. […]

Хотя массовые беспорядки произошли в ходе конфликта между двумя группами активистов, которые противостояли друг другу, через год после событий все, кроме одного из 23 подозреваемых… принадлежат к сторонникам федерализации.

Все эти подозреваемые находились под стражей, а семеро из них находятся там и по сей день с момента задержания. При этом только трое сторонников единства – другой конфликтующей группы – были уведомлены о подозрении.

Ни к одному из них не была применена мера пресечения в виде содержания под стражей: все они были помещены под домашний арест или освобождены под личное обязательство. Когда сроки применения этих мер истекли, этим лицам не была выбрана никакая другая мера пресечения, хотя им инкриминировались, среди прочего, убийство и покушение на убийство»[430].

Акт террора 2 мая 2014 года стал символом. Реальным символом новой украинской государственности, ее идеологии. Еще более омерзительным, чем сама расправа, была искренняя радость украинского гражданского общества от массового убийства. Как заметил русский писатель Евгений Норин:

Однако Дом Профсоюзов уже выходил за рамки всякой человеческой логики. Спасающихся из огня добивали палками, а потом радостно шутили шутки про шашлыки. […]

Бессмысленно объяснять, что Одесса – это триумф озверения. Но Одесса, кроме всего прочего, показала, что идиотизм и озверение не оправдываются как стратегия, что идиотизм и озверение рикошетят по самим озверевшим. […] Правда, этот урок не был усвоен, и на украинской стороне предпочли отмахнуться от реальности, посчитав, что есть проблемы и поважнее, чем мнение недогоревших ватников. Беда в том, что реальность, от которой Киев так легко отмахнулся, через считаные недели начала стрелять из всех стволов. Удивительно, но никто так и не заметил прямой связи между горящими людьми в майской Одессе и горящими БМД в июльском Шахтерске. […]

Наконец, ополченцы Донбасса говорили об этом совершенно недвусмысленно: люди начали воспринимать украинского солдата не как жертву, несчастного мальчика, который по воле олигархов был вынужден взять в руки оружие и отправится на ненужную ему войну, а как палача[431].

После этой акции очень многие русские осознали всю серьезность конфликта и истинную природу противостоящей им стороны, они их, украинцев, увидели.

В итоге на территории Украины установился ультраправый режим. Его идеологическими столпами стали полная ориентация на США, реабилитация нацистских военных преступников, дерусификация страны и подготовка к будущей войне с Россией. Под «стремление в НАТО» была даже изменена конституция страны. Согласно Закону о декоммунизации уголовным преступлением, которое могло дать человеку реальный тюремный срок (от 5 лет), являлась демонстрация знамени Победы – при этом одновременно символика дивизии войск СС «Галичина» не считалась демонстрацией национал-социалистической символики. Вводились языковые квоты на радио, телевидении, началось поэтапное запрещение использования в образовании русского языка и вообще языков всех национальных меньшинств Украины. Наконец, согласно Закону о языке, украинский язык не просто признавался единственным государственным, но и попытки изменения этого статуса классифицировались как действия, направленные на свержение конституционного строя. Это закон не распространялся только на частное общение и религиозные обряды. 14 июля 2021 года Конституционный суд Украины признал такие языковые порядки соответствующими конституции страны.

Организационными же столпами нового украинского государства стали сети парамилитариев наподобие печально известного полка (а теперь уже бригады) «Азов» (террористическая организация, запрещенная в РФ), чья значимость для украинского государства была такова, что, даже когда американские конгрессмены сочли организацию неонацистской и запретили прямо помогать ей оружием[432], ее не стали ни переименовывать, ни реорганизовывать. Парамилитарный террор в 2014–2015 годах унес жизни журналистов и политиков – наподобие Олеся Бузины и Александра Пеклушенко. Убийц либо «не находили», либо не осуждали, либо их жертв причисляли к «самоубийцам». По сути, на Украине был создан аналог турецкого «глубинного государства», с той лишь разницей, что в Турции «глубинным государством» были военные, а на Украине – тесно переплетенные друг с другом спецслужбы и парамилитарии.

Этим и кончилась русско-американская «перезагрузка». Лучший символ «перезагрузки» был создан в самом ее начале, когда американцы торжественно преподнесли русским кнопку, где было написано «ПЕРЕГРУЗКА». В общем, это оказалось пророческим жестом. В отношениях США и РФ произошла не перезагрузка, но перегрузка.

В этом отношении плохие русско-американские отношения были заложены в конце 1980-х и начале 1990-х годов – тогда, когда США сперва намеренно отказались пускать Россию в НАТО и одновременно расширили НАТО в Восточную Европу, и затем, когда провозгласили своей целью имперскую политику. В 2014 году Россия усилилась достаточно, чтобы ее непокорство стало более заметным и ощутимым. Страна, которую презрительно сбрасывали со счетов как «бензоколонку», прямо ревизовала границы в Европе. Этим также она осмелилась заявить, что ее населяет определенный народ и что у этого народа есть какие-то национальные права. В этом отношении Первый украинский кризис создал не одно государство, а два. Первым, очевидно, стало новое украинское государство. Вторым – Российская Федерация, получившая новый миф основания.

Поясним этот тезис. До 2014 года моментом основания РФ было ее создание в 1991 году. Российская Федерация была создана на пике волны политики «нарушения обещаний» (или, по-иному, неолиберализма). Очень долгое время она была, как это ни парадоксально, близка к идеалу в виде политического брака неолиберальной экономики и антидемократической культурной элиты. С одной стороны, сплоченное меньшинство резко улучшило свое экономическое положение даже в условиях «шоковой терапии» 1990-х годов и имело непропорциональное влияние на выработку политики всей страны. С другой стороны, в культуре царили настроения, требующие резкого разрыва с русской историей. Мейнстримными были (чудовищно аисторические) мнения о «неверном» выборе религии, о том, что вся русская история какая-то «неверная». То, что сейчас проходят американские белые рабочие, с «белой виной», «белой хрупкостью» и прочими атрибутами культурного унижения «мажоритарных свиней» (по определению американского негритянского автора Та-Нехиси Коутса), русский народ прошел в 1990-е и 2000-е годы. Когда нормой были заявления на уровне министра, что «русский фашизм страшнее немецкого» и можно было публиковать в крупных изданиях статьи, где говорилось о том, что было бы лучше для России, если бы сперва ее, в годы Второй мировой войны, покорили немцы.

В конечном счете «глобалистов» в Российской Федерации подвела узость политической базы. Они, не имея электорального большинства, одновременно не пытались расширить собственную политическую базу. Они слишком явно и слишком открыто демонстрировали неуважение к национальной истории и этническому большинству страны, к