Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

русским. То, что испытывается сейчас современным миром: «Так же как бразильские элиты хотели бы навсегда уехать в Майами (давнюю столицу латиноамериканской реакции), так и глобализированные элиты в Европе и Северной Америке тоже хотели бы сбежать от масс, которые их “тормозят”. Итальянские элиты хотят быть немцами, как и британские противники Брексита, а американские либеральные элиты хотят быть “европейцами” – или, по крайней мере, чтобы штаты глубинки куда-нибудь исчезли»[433] – для Российской Федерации было бытом 1990-х и 2000-х годов. И только постепенно, по мере того как систематическое ухудшение отношений с США и их союзниками приводило к одному кризису за другим, положение менялось.

И здесь большую роль сыграло присоединение Крыма, причем это изменение поначалу было неосознанным. Российская Федерация все же выдвинула претензию на то, что она не «географическое пространство, населенное этнографическим материалом», а государство русского народа и иных коренных народов России.

Все то, что прорвалось второй серией кризиса в 2022 году, было заложено в 2014: и патологическая жестокость нового украинского государства, и американская решительность войти по колено в восточноевропейские дела, и выбор ЕС в пользу США, и слияние двух холодных войн США (против РФ и против КНР) воедино.

Весной 2014 года напряженность в Восточной Азии между Китаем и Японией поднялась до опасного уровня. Вашингтон дал понять, что стоит за его стратегическим поворотом. Он дал понять, что не одобрит утверждение прав Китая в Южно-Китайском море. Но у Америки была цена за то, чтобы проводить жесткую политику в Азии и одновременно противостоять Путину в Европе. Это создало для России возможность – и Путин ухватился за нее. Весной 2014 года, когда серьезность конфронтации России и Запада стала ясной, руководство в Москве решилось на стратегическое сближение с Китаем. […] В мае 2014 года был подписан русско-китайский газовый контракт на 400 миллиардов долларов сроком на 30 лет. […] И для Москвы, и для Пекина суть дела была вовсе не в экономике. Она была связана с переопределением баланса сил и подтверждением многополярности. Не действующий гегемон будет задавать тон в порядке двадцать первого века, но растущая азиатская держава и ее союзники. Поступив так, Москва и Пекин также дали новое завершение XX веку[434].

Но тогда было еще не время, чтобы довести эти тенденции до логического конца. Все стороны кризиса тогда испугались последствий собственных действий. На некоторое время вопрос был поставлен, как говорили в XIX веке, «на ледник». Крым был де-факто, но не де-юре признан русским, конструкция Минских соглашений теоретически должна была вернуть Донецк и Луганск в состав Украины на правах автономии. Разумеется, украинское правительство, как и его покровители, никогда не намеревались выполнять условия этих соглашений[435]. Собственно, сами эти соглашения были подписаны только по результатам двух поражений украинской армии, при Иловайске и при Дебальцево, и недвусмысленной угрозы МВФ не предоставить очередной пакет экономической помощи.

Обе стороны стремились воспользоваться передышкой для подготовки к следующему раунду противостояния – ибо ни один конфликт нельзя заморозить навечно. К несчастью, главной жертвой этой «заморозки» стали русские Донецка и Луганска. Одна из крупнейших промышленных агломераций Европы (ее можно сопоставить лишь с Руром или Манчестером) была по живому рассечена линией боевого соприкосновения. Украинское государство, верное ультраправой и расистской идеологии украинского национализма, терроризировало Донецк и Луганск. Эти обстрелы не имели военного смысла, зато мешали налаживать там подобие нормальности. Так же, как и блокада. С политической точки зрения экономическая блокада неподконтрольных Украине регионов не имела смысла, она только отдаляла мирную реинтеграцию, которая теоретически была целью Минских соглашений. Но украинскому правительству и гражданскому обществу нужны были повторяющиеся акты садизма, чтобы вновь и вновь испытывать упоение от страданий представителей другого народа в преддверии желаемого ими «хорватского» (или, после второй войны в Карабахе, «азербайджанского») сценария. Как сказал президент Украины Петр Порошенко 27 октября 2014 года: «У нас работа будет, у них нет. У нас пенсии будут, у них нет. У нас будет поддержка детей и пенсионеров, у них нет. Наши дети будут ходить в школы, в детские сады, а их дети будут сидеть в подвалах. Потому что сами они работать не умеют. И так мы выиграем эту войну». И свидетельством того, насколько мерзким и отвратительным был украинский режим, созданный революцией 2014 года, является то, что, несмотря на все тяготы жизни в непризнанных русских республиках, они не сломались.

С точки зрения Американской империи присоединение Крыма Российской Федерацией и поддержка восставшего Донбасса стало непростительным преступлением, покусительством на право Америки чертить и гарантировать границы, право Америки решать, кому и какую роль отводить в мире.

Здесь стоит сделать небольшой исторический экскурс. Генри Киссинджер в книге «Мировой порядок», изданной после того, как русские Крыма воссоединились с русскими Российской Федерации, написал следующие слова:

Россия играла уникальную роль в международных отношениях: часть баланса сил как в Европе, так и в Азии, ее вклад в равновесие международного порядка был неоднозначен. Она начала больше войн, чем любая современная ей крупная держава, но она также не допускала господства над Европой со стороны одной державы, когда ключевые континентальные элементы баланса рушились, она твердо выдерживала удары Карла XII Шведского, Наполеона и Гитлера[436].

Надо сказать, что господин Киссинджер был по необходимости краток. Фактически вся история русской внешней политики в рамках систем международных отношений сводилась к систематическому, упорному, изобретательному и обычно успешному сопротивлению державе, желавшей стать из одной из сильнейших – единственной великой державой.

Во время Тридцатилетней войны, этой «европейской мировой войны 0.1», Русское государство всеми силами поддерживало протестантскую коалицию. Россия отправляла хлеб Швеции в критический период войны в 1629–1632 годах, это был, так сказать, русский ленд-лиз. Шведская победа при Брейтенфельде, положившая конец надеждам вооруженной силой подчинить Северную Германию власти императора из дома Габсбургов, была отмечена в Москве стопушечным салютом. В конечном счете Вестфальский мир (или, правильнее сказать, Мюнстерский и Оснабрюкские мирные договоры) 1648 года положил конец последней попытке дома Габсбургов объединить Европейский континент в единое государство, повторить достижения римских императоров и римских пап. Вместо единой империи и единой Церкви фиксируется множество независимых национальных (или, если угодно, протонациональных) государств. (И даже до Смуты Россия активно участвовала в антикатолической пропагандистской кампании – так, Иван Грозный осуждал Варфоломеевскую ночь. Не из человеколюбия, конечно, но чтобы уязвить католический лагерь, стремившийся силой оружия подчинить всю Европу императору из дома Габсбургов. И не только пропагандистской. Русские пенька и лес шли на строительство английского флота, а англичане взамен поставляли русским пушки.)

Проходит некоторое время. Теперь сильнейшей державой Европы является Франция. Самая