Варяжская сага. Пряди Ансгара - Борис Сергеевич Корниенко

– Эй! Ты ведь Ансгар? – послышался голос. Он говорил по-вендски. – Хочешь пить?

Ансгар тут же очнулся.

– Да, – просипел он.

Человек помог ему сесть, а потом поднес к губам ковш с водой. Она была теплой и затхлой, но это была вода! Ансгар с жадностью сделал несколько крупных глотков и прислушался к себе. Ему одновременно стало и легче и хуже, и он не понимал, чего больше. Жажду он как будто утолил, но подступила тошнота, и снова заболела голова.

– Вот, возьми! – сказал голос, и рука человека сунула ему в зубы кусок черствой лепешки.

Ансгар принялся старательно жевать. Только теперь, когда во рту у него оказалась пища, он осознал, насколько сильно оголодал. Глотая понемногу пережеванную лепешку, он живо ощущал прилив сил. Конечно, речь не шла о том, чтобы встать на ноги, но все же теперь не было так плохо.

– Есть еще? – спросил Ансгар.

Человек какое-то время молчал, видно, колеблясь, но потом все-таки дал ему еще один кусок, меньше прежнего. Справившись с ним, Ансгар попросил воды. Человек дал ему сделать глоток, не больше, но и за это он был благодарен своему неведомому благодетелю. Почувствовав в себе силы говорить, Ансгар решил узнать, кто же это такой.

– Как твое имя? Откуда ты меня знаешь?

– Меня зовут Любомысл, – ответил человек, – я был в дружине Стемида и попал в плен, так же как и ты.

– Из дружины Стемида? Что с ним стало? – волнение охватило Ансгара, ведь именно со Стемидом ушел его сын Рунар.

– Кажется, он смог прорваться, – ответил Любомысл, – а уж как дальше, того не ведаю.

Смог прорваться… Что ж, оставалось только надеяться, что Рунар тоже сумел спастись и теперь так или иначе доберется домой. Ансгар, конечно, хотел быть твердо уверен, что сын его вернется в Киев, но понимал, что уже никогда не узнает об этом.

– А ты как же? – спросил он Любомысла. – Не сумел уйти со Стемидом?

– Я и не хотел.

– Почему? – удивился Ансгар.

– Потому что больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих, – прошептал в ответ Любомысл.

– Ты что, христианин? – догадался Ансгар.

– Да, я христианин!

В голосе Любомысла послышалась теплота. Наверно, он был рад, что в этот час рядом с ним оказался человек, который сможет его понять.

– Мой брат тоже был христианином, – вспомнил Ансгар, – и его убили за это… Принесли в жертву богам, переломали ребра и вынули легкие.

– Принять мученическую смерть за веру – величайшее благо для христианина! – с воодушевлением заметил Любомысл.

– Но я отомстил за него, – продолжил Ансгар, – я убил всех сыновей того человека, который погубил брата, а потом выпустил ему кишки, обмотал вокруг шеи и сбросил в колодец. Еще я силой взял дочь другого человека – того, кто предал моего брата и меня, а потом я сжег его дом. Хозяин дома сгорел вместе с женой и дочерью, той самой, которую я изнасиловал. Лишь младшую дочь я пожалел и сохранил ей жизнь.

Ансгар замолчал. Это признание далось ему нелегко, ему вообще было трудно говорить, потому что язык у него во рту почти не слушался, и он едва им ворочал. Любомысл долго ничего не говорил в ответ, обдумывая услышанное. Лишь спустя много времени, когда Ансгар уже начал засыпать, он вдруг промолвил:

– Каждый из нас совершал в своей жизни неправедные поступки, кто-то больше, кто-то меньше. То, что совершил ты, конечно, ужасно. Но ты поступил так из любви. Да-да, не смейся! Ты поступил так из любви к своему брату! Просто ты не знал, как иначе выразить боль утраты. Если бы ты верил так же, как и он или как я…

– О, только не пытайся обратить меня в свою веру! – с болезненной улыбкой на устах попросил Ансгар. – Теперь для этого уже слишком поздно. Да и все равно ты не прав. Я учинил ту расправу не из-за любви, а потому что привык убивать. Я убийца! Сердце мое очерствело, и его не трогают разговоры о прощении и тому подобном. Если я во что-то и верю, то только в то, что во всем этом был какой-то смысл. Я не знаю какой, но он был…

– Для веры и прощения никогда не поздно, – не согласился Любомысл, – а в нашем положении так и вовсе в самый раз.

– Откуда же ты такой взялся на мою голову? Не думал, что последние часы своей жизни проведу в разговорах о вере с христианином.

– Откуда взялся? Из Киева. Я из полян. Мой отец ходил с Осколдом на Царьград и там услышал Слово. Многие из княжеской дружины крестились в ту пору, но не многие приняли новую веру всей душой. Мой отец принял. По его примеру и я стал христианином, но, увы, в вере был некрепок и вел грешную жизнь.

– Что же такого ты совершил? – стало любопытно Ансгару.

– Конечно, ничего такого… – тут Любомысл запнулся, но Ансгар догадался, что он хотел сказать: «Ничего такого, как ты».

Любомысл прочистил горло, изображая, будто поперхнулся, а потом заговорил снова:

– Когда к нам явился князь Вольга и убил Осколда, мой отец ушел из Киева и жил плодами труда рук своих в лесной глуши. Но я такой жизни не хотел. Когда я вошел в возраст, то пошел в дружину и был воином вместо того, чтобы вести мирную жизнь. Я участвовал в княжеских пирах и пил много вина. Я блудил с женщинами. Я ходил в походы и участвовал в сражениях. На моей совести есть чужие жизни.

– Много?

– Не знаю, может, кто-то был только ранен и сумел выжить. Но человек пять точно погибли от моей руки.

Ансгар, услышав такие слова, только и мог, что улыбнуться. Вдруг раздались грубые звуки арcского говора, потом Любомысл крикнул:

– Это за мной! Не знаю, свидимся ли!

– Крепись! – сказал ему в ответ Ансгар.

* * *

Оставшись один, Ансгар кое-как поднялся на ноги, сделал несколько кругов вдоль стены той ямы, в которую угодил, затем нащупал где-то посреди нее лоханку с водой и отпил. Безмерная усталость вновь овладела им, и Ансгар снова лег, думая заснуть, чтобы хотя бы во сне покинуть это проклятое место. Было темно, сыро и холодно, и сон никак не шел к нему. А потом он услышал крик – жуткий, раздирающий душу крик боли и ужаса. В этом звуке слышалось что-то звериное, а не человеческое, но Ансгар все равно узнал голос Любомысла. Его пытали где-то недалеко от ямы,