Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

из Любека, Людольф Добрисике и Якоб Куринге с Готланда (Henrike W[u]llenpunde van Lubeke, mit Ludolve Dobriciken unde Jacobe Curinge). Этих же послов как вернувшихся после заключения мира с русскими упоминает магистр Отто в послании от 1 апреля 1269 г.: Henricus Wullenpunt et Ludolfus et Iacobus [LUB, I. S. 528 № 415]. Таким образом, вполне уверенно можно сказать, что во всех указанных документах говорится про события псковской осады в июне 1268 г. и подписание торговых соглашений зимой 1268/69 г.* * *

Самое краткое известие о Раковорском походе и битве содержится в Суздальской летописи:

«Дмитрий Александровичь и инех князеи с нимъ Ярославъ Ярославичь посла с Новъгородци на Немци и много избиша Новогородцевъ добрых мужии и пособи Богъ князю Дмитрею Александровичю» [ЛЛ. С. 525].

Здесь констатируется успех кампании, большие потери новгородцев, названы глава похода (Дмитрий Александрович) и основной организатор (великий князь Ярослав Ярославич). Видно, что для Северо-Востока, где, конечно, осознавали значимость этого события, оно являлось важным, но не из ряда вон выходящим. Таким происшествиям, как борьба за Киев или Липицкая битва, посвящено в разы больше места. В Симеоновской летописи к цитированному тексту добавлено только несколько фраз:

«…и поможе Богъ Дмитрию, овехъ изби, а другыя изыма, и ту убиша много множество Новогородецъ; Дмитрии же воротися съ множествомъ полона въ свояси» [СЛ. С. 110].

Тверская летопись сообщала также, что Дмитрий Александрович отправился «на Немци» «ис Переяславля», когда к походу также были привлечены полки других городов [ТЛ. С. 403]. У суздальского автора взгляд на события был обусловлен географической удаленностью и небольшим значением кампании для Северо-Востока – ведь в походе даже не участвовал великий князь. Масштаб произошедшего ощущается только при обращении к новгородским и псковским источникам.

* * *

Не все летописи упоминают, что Раковорскому походу в январе 1268 г. предшествовал Раковорский поход Юрия Андреевича «за Нарву» осенью 1267 г. Это отмечено в Новгородской первой летописи [НПЛ. С. 85, 315] и с некоторыми дополнениями в родственных:

«Князь Юрьи с Новгородци воева Занаровье. Послаша Новгородци по князя Дмитреа Александровича, с полкы его зовуще в Новъгородъ ис Переяславля, и по Ярослава Ярославича; и Ярослав же посла в себе место сына Святослава с полки» [Н4Л. С. 236; НЛ. С. 146].

Во всех известиях о походе выделялась роль Дмитрия Александровича, хотя зимой 1268 г. он был всего лишь переяславским удельным князем. Великим князем Владимирским был его дядя Ярослав, а наместником в Новгороде – двоюродный брат Юрий Андреевич. Однако даже псковская Повесть о Довмонте называет его главным военачальником предприятия[537]. Приоритет княжича тем более удивителен, что всего несколько лет назад (в конце 1263 г.) он был изгнан из Новгорода. Теперь же горожане – совет при посаднике – сами его позвали:

«Того же лета сдумавше новгородци с посадникомь Михаиломь, призваша князя Дмитрия Александровича ис Переяславля с полкы, а по Ярослава послове послаша; и посла Ярославъ в себе место Святъслава с полкы. И изыскаша мастеры порочные, и начаша чинити порокы въ владычни дворе» [НПЛ. С. 85–86, 315–316].

Софийская первая представляет дело так, что Дмитрий оказывается не только вождем, но главным организатором кампании: «Того же лета князь великий Дмитрий Александровичь, сдумавъ съ Новгородци, и посла по князя по Ярослава…» [С1Л. С. 343; Воскр. С. 167].

При такой необычности выбора предводителя можно допустить, что в этом также проявилось своеволие новгородцев, стремление к обособлению от великокняжеской политики. Но скорее цель заключалась в придании большего масштаба предприятию: великий князь Ярослав в любом случае должен был присоединиться к походу, дабы не потерять лицо. Великокняжеский наместник Юрий Андреевич провалил кампанию в Виронии, и теперь Ярославу надо было восстанавливать авторитет. Выбор Дмитрия, очевидно, был связан с признанием неспособности князя Юрия добиваться успехов.

Размах приготовлений встревожил руководителей Ливонии:

«И прислаша Немци послы своя, рижане, вельяжане, юрьевци и изъ инехъ городовъ, с лестью глаголюще: „намъ с вами миръ; перемогаитеся с колыванци и съ раковорци, а мы к нимъ не приставаемъ, а крестъ целуемъ”. И целоваша послы крестъ; а тамо ездивъ Лазорь Моисиевичь водилъ всехъ ихъ къ кресту, пискуповъ и божиихъ дворянъ, яко не помогати имъ колыванцемъ и раковорцемъ; и пояша на свои руце мужа добра из Новагорода Семьюна, целовавше крестъ» [НПЛ. С. 86, 316].

Речь идет о делегации от Риги, Вильянди, Дерпта и неких других ливонских городов. Некоторые летописи меняют положение переговорщиков в перечне и их состав. Например, в Новгородской четвертой и Никоновской первыми названы послы из Вильянди: «Велижане, Рижане, Юрьевци…» [Н4Л. С. 236; НЛ. С. 146]. Так же в Летописи Авраамки, но при этом пропущены «юрьевцы» [ЛА. С. 53]. А в Софийской первой и Воскресенской добавлены к участникам представители Оденпе («медвежане»): «Рижане, Вельяжене, Юрьевци, Медвежане» [С1Л. С. 344; Воскр. С. 167].

При этом ни один источник не упоминает о делегации из Северной Эстонии – из того же Ревеля («колыванци») или Раковора («раковорци»). Такая активность ливонских городов и откровенное пренебрежение эстонскими соседями не могли не насторожить. Недаром новгородцы не удовлетворились присягой только послов. Специально в Ригу был направлен боярин Лазарь Моисеевич, который принял клятву епископов и орденских братьев. Совершенно очевидно, что присягнули и архиепископ Рижский Альберт Зуербеер, и епископ Дерптский Александр, и кто-то из высшего руководства Ордена, хотя, может быть, не магистр. В Риге был оставлен русский наблюдатель – наполовину заложник – боярин Семьюн. Ливонцы открыто провоцировали конфликт Новгорода с Данией: поклялись не помогать Ревелю и Раковору. Обман, казалось бы, свершился. Пока новгородцы готовились к походу, немцы стягивали в Виронию войска, желая внезапно предстать во всей мощи. Военная хитрость, кажется, налицо.

Однако имелось немало внутренних причин для таких действий немецкой стороны. В 1260-е гг., как упоминалось, в балтийской торговле наметилась активизация. Даже папа Римский через своего легата принял в этом участие, гарантировав в специальном послании (9 января 1266 г.) привилегии купцов, плавающих по Северному и Балтийскому морям [LUB, I. № 392]. Одновременно началось выделение нового торгового центра – Ревеля, только около 1248 г. получившего городские права. Это должно было взволновать старую торговую столицу Ригу, получившую городские права еще в 1220-е гг. Датские фактории пока явно оставались за рамками союза немецких городов – будущей Ганзы. Также известно, что в эти годы сохранялись напряженные отношения Дании с Любеком – вопрос контроля за мореходством и впоследствии будет сталкивать эти страны. Причем в 1260-е Любек демонстрировал поддержку Риму, который вступил в конфликт с Данией. Датский король вообще был отлучен от церкви осенью 1267 г. В таких условиях отказ от защиты датской Эстонии со стороны архиепископа Рижского и Ордена выглядит вполне каноничным.

Кроме двух указанных плоскостей оценки имелась и третья. Известно, что