Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Много вас было?

– Взвод.

– Командир взвода, значит?

– Да. Мы и копали укрытие для склада и разгружали.

– Что там было-то, если не секрет?

– Какой же теперь секрет? – хмуро ухмыльнулся Бедолага.

– И то верно.

– Много чего было. Консервы в основном.

– А оружие?

– Может, тоже.

– Почему, может?

– Я в ящики не заглядывал. В них, поди, и оружие, и боеприпасы.

– Думаешь, что всё это добро там и лежит до сих пор?

– Куда оно денется? Нам сказали, что будет храниться, покуда не пригодится.

– Для чего?

– Про то командиры толком не объяснили.

– Я толком и не помню, вроде сказали, что это стратегический запас на случай войны. Не помню. Столько времени прошло.

– В каком году закладывали?

– В двадцать девятом. Как раз два года прошло, как на вооружение поступили пулемёты Дегтярёва.

– А говоришь, что не знаешь, какое оружие в ящиках было.

– Не знаю. С пулемётом были на стрельбищах.

– Стрелял с него?

– Не довелось. Только видел со стороны. У меня на вооружении трёхлинейка была.

Николай понял, что Бедолага разговорился сам по себе. У человека возникла потребность выговориться. Дальше задавать вопросы стало неловко, это ведь не допрос, но Бедолага стал рассказывать о том, как угодил под статью. Её он не запомнил, единственно, что отметил, якобы за подготовку военного переворота. Служил в стрелковом полку, когда начались чистки после ареста Якира. Сначала служил в Забайкалье, потом часть перевели в Западный округ к Якиру. У Малькова промелькнула мысль, что, может быть, этот человек угодил под зачистку, чтобы совершенно засекретить местонахождение схронов? Но это совсем уже чертовщина получается! Николай выгнал эту мысль из головы. Что стало с другими сослуживцами, Бедолаге не ведомо. Он остался на сверхсрочную, а товарищи со взвода разъехались по домам. Кто куда, страна ведь большая. Как после корил себя за эту сверхсрочную, кусая локти, одному только ему самому известно…

* * *

…Тайга – это земное чудовище, которое не имеет ни конца, ни края. Зимой и летом она беззвучна и лишена даже запаха. Фраза «Человек – царь природы» звучит здесь робко и фальшиво. Беглец для тайги не больше, чем насекомое. Его страдания и злоключения, да и он сам кажутся пустяком в сравнении с таежной громадиной. От тайги всегда ждешь не того, на что она способна. Ею можно любоваться и разочаровываться, любить и ненавидеть. Дремучий сосновый частокол, лиственница, ряды берез и елей нередко превращаются в могилу. Заживо погребенный беглец если не сегодня, то завтра станет харчем для хищной тайги. Таковы ее законы.

Выбившись из сил, пахан понял, что следует где-то найти по возможности место посуше и передохнуть, чтобы хотя бы слегка набраться сил. На взгорке среди двух громадных сосен приглянулась открытая солнцу ложбинка. Пахан нагнулся и потрогал рукой землю. Она была сухая и тёплая. Стягивая тяжёлую котомку с плеч, он опустился на пожухлую прошлогоднюю траву. Опираясь руками о землю, пахан зорко всмотрелся в окружавшие полянку кусты шиповника, вслушиваясь в разнобойные звуки леса. Рядом над головой будто что-то щёлкнуло, пахан вздрогнул и резко глянул вверх. Ничего подозрительного, кроны сосен в своей вышине слегка шелестели от ветра. Ничего подозрительного. Беглый измученный каторжник сипло выдохнул и снова закрыл глаза. Подложив под голову тугую котомку, он растянулся во весь рост на земле. Зимний тулупчик по-прежнему спасал от холода. Зимняя одежда пришлась теперь как нельзя кстати. Вспомнилась команда Тюнина, когда покидали лагерь, о том, чтобы все одевались-обувались как можно теплее, путь на волю предстоит неблизкий. Затылком он даже сквозь меховую шапку ощущал покатые бока жестяных банок тушенки и острый угол твёрдой, как камень, буханки хлеба. Загодя удалось незаметно собрать харч для побега от остальных солагерников. Сбросив рукавицу с правой руки, пахан сгибал пальцы, считая количество ночёвок, проведённых после побега в тайге. Сжав правый кулак, он сбросил рукавицу на левой руке и тоже стал считать. Сжал кулак. Десять ночёвок. Всего лишь десять ночёвок, десять дневных переходов, но какими долгими и мучительными они теперь казались, даже такому арестантскому сидельцу, горбом своим потёршим многолетнюю шконку, как пахан.

Он уснул и вскоре проснулся от холода.

«Сейчас бы ловчее было быть на шконке в тепле», – подумалось ему. Усевшись, развязал котомку. Ножом, который вернулся от растерзанных волками беглецов, долго отпиливал от буханки кусочек. В лагере он всегда съедал большую часть хлебной пайки, но маленький кусочек обязательно откладывал за пазуху. Это выдавало в нём опытного сидельца. Такая привычка быстро формировалась у всех заключённых. Никто не знал, когда будут давать хлеб в следующий раз. И всегда, попав на новый срок, он слышал от других сокамерников или солагерников старую лагерную поговорку: «Трудно отбывать первые десять лет. Ну а дальше… Дальше будет ещё труднее».

…Чем дальше мятежники продвигались по тайге, удаляясь от покинутого лагеря, тем чаще внутренний голос подсказывал пахану, что надо делать выбор, настала пора окончательно решиться на то, чтобы или оставаться с Тюниным с его непонятными, не сулившими ничего хорошего планами до конца, или идти в отрыв и продолжать выбираться на Большую землю самостоятельно. Делать ноги и дальше надеяться только на себя и чистое везенье. Даже опасность перед волками не смогла остановить его, порядком ломанного тюремной и лагерной жизнью. Сейчас ему хотелось только одного – оторваться подальше от подельников, от Марка Тюнина и затеряться на сибирских просторах, забиться в какую-нибудь глухомань. Далеко на Западе десятый месяц полыхает большая война – как её называют – Великая Отечественная, и до него не должно быть, по большому счёту, у властей никакого дела. Он, за плечами которого тридцать пять лет непутёвой поганой жизни, из которых больше половины проведено на нарах, теперь оказался ни по ту сторону баррикад, ни по эту. Он сам по себе, и только ему самому судить за бездарно прожитые годы. Не было бы тюрьмы, был бы фронт, как и для большинства его ровесников на воле. И что же было бы для него теперь лучше и легче? Фронт – окопы или лагерь – барак? Как он сам полагал, надо исходить из такого расклада. В первом случае либо смерть или ранение, либо Победа, ведь любая война оканчивается Победой. А в том, что «наши» победят, он так и размышлял «наши», пахан почему-то был уверен ещё с той самой минуты, когда в лагере объявили о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Во втором случае, ожидала либо полная, от звонка до звонка, отсидка и выход на волю, либо