Люди реки Кананари - Андрей Матусовский

претенциозного украшения являлся толстый свежесрубленный кусок пальмито, один расщепленный конец которого опоясывал голову, а другой свободно свисал на спину. В свисающую на спину часть пальмито, в последовательности сверху вниз, сначала втыкали широкую шпильку из растительных волокон, поверх которой вздымались длинные тонкие пушистые хохолки, затем красное перо попугая ара, на его кончике закреплялось маленькое округлое белое перышко, и, наконец, штырек, оклеенный белым птичьим пухом. На уровне штырька поперек пальмито привязывалась короткая обезьянья косточка. Через косточку перекидывались сплетенные из обезьяньей шерсти веревки, ниспадавшие на спину.

Хорхе не спеша подготавливал подобные головные уборы, отличавшиеся, однако, от описанных выше небольшими деталями. Так, Хорхе сказал, что кость, которую он закрепляет поперек пальмито, принадлежала ягуару, а не обезьяне. Также в украшениях Хорхе отсутствовал пучок из обезьяньей шерсти.

Помимо головного убора из пальмито для участников предстоящего ритуала капитан приготовил еще сотканную из хлопка налобную повязку, шириной примерно пятнадцать и длиной сорок сантиметров, к которой были прикреплены короткие перья лимонного, ярко-желтого и красного цветов, шедшие параллельными рядами.

Яркие украшения, развешанные на шесте в малоке, были настолько притягательными объектом для возможной съемки, что я не удержался и вновь, очень тактично, спросил у Хорхе разрешения сделать их снимок. На сей раз ответ капитана не звучал столь категорично.

Хорхе сказал, что запрещает делать фото не он, а шаман, его отец Маурисио, но обещал все-таки поговорить с ним и еще раз спросить о моей просьбе. Через некоторое время, побеседовав со стариком, он подходит ко мне с радостным для меня ответом: «Да, ты можешь сфотографировать перья». Разговор с Хорхе происходил в малоке, и в этот момент со мной не было фотоаппарата, поэтому я пошел за ним в нашу хижину, где мы спали и хранили вещи.

Вернувшись в малоку с фотокамерой, я подошел к шесту с перьевыми украшениями и стал приноравливаться, подыскивая удачный ракурс. В этот момент Хорхе остановил меня своей репликой: «Андрей, ты можешь сфотографировать перья, но папа говорит, что за снимок ты должен заплатить пятьдесят тысяч колумбийских песо (около пятнадцати долларов США)». Его комментарий тут же отбил у меня желание фотографировать перьевые украшения.

Честно говоря, эта ситуация повергла меня в шок и недоумение. Как так, все время друг да друг, и вот вам, пожалуйста, такое отношение? А каков шаман Маурисио, да и другие таивано? Не устают говорить, что все вокруг священное, ничего снимать нельзя – и вдруг за деньги, оказывается, можно! Эмоции клокотали внутри меня, а мой антропологический диссонанс достиг пика. Едва скрыв от присутствовавших в этот момент таивано свое недоумение и эмоции, я вновь унес фотоаппарат из малоки.

В нашей хижине я рассказал о случившемся другим таивано, пришедшим с нами из Пакоа, и Томасу. Джони, также сын шамана Маурисио, выказал удивление. Томас дал свое объяснение случившемуся, правда, с подобным суждением я уже сталкивался во время экспедиции к яномамо в венесуэльскую Амазонию в 2011 году. Он сказал, что таивано, как на Пиарапаране, так и на Кананари, считают, будто белые снимают их культуру, а потом возвращаются в свои города, выпускают фильмы, публикуют книги, зарабатывают на этом большие деньги, а им от этого ничего не достается.

Из леса принесли лиану яхе и еще какие-то зеленые листья – дополнительные ингредиенты, усиливающие воздействие на организм человека галлюциногенного питья, которые сложили на земле у главного входа в малоку.

В малоке женщины подмели и опрыскали пыльный земляной пол водой, все вещи аккуратно расставили по своим местам.

Хорхе велел двум своим маленьким сыновьям взять лопаты и принести в малоку дополнительной земли, который они засыпали выбоины и неровности пола в центре общинного жилища.

Поскольку я уже знал в лицо жителей Альтамиры, я обратил внимание, что в подготовке праздника принимали участие только мужчины, имевшие отношение к семье главы малоки. Вероятно, они приходились родственниками друг другу. Другие мужчины общины не участвовали в подготовке праздника.

Двое молодых людей, совсем еще юный, вероятно, шестнадцати-семнадцатилетний подросток татуйо, пришедший из соседней малоки, и внук Маурисио, на вид которому было не больше двадцати лет, принялись приготавливать яхе.

С наступлением сумерек со стороны малоки послышался призывный звук, вероятнее всего, кто-то дул в горн – жителей Альтамиры приглашали на праздник. Низкий басистый звук повторился несколько раз.

Так, примерно в шесть часов вечера начался праздник, который длился всю ночь и утро следующего дня.

Мы отправились в малоку. Я по-прежнему был на взводе и даже чувствовал себя обиженным. Мне, очевидно, так и не удалось полностью скрыть свои эмоции. Похоже, таивано почувствовали мое настроение, и когда мы вошли в малоку, к нам вновь подошел Хорхе.

Он извинился от своего имени и Маурисио, который не говорил по-испански. Капитан сказал следующее: «Мы приносим вам свои извинения за сложившуюся ситуацию. Андрей, ты нас не так понял. Когда белые снимают наши ритуалы, вот эти красивые перья, – они зарабатывают на этом деньги. Поэтому отец попросил за фото пятьдесят тысяч песо. Но мы разрешаем же вам смотреть на перья, трогать их руками здесь в малоке. Здесь в малоке – это пожалуйста. Мы рады вам, поэтому пригласили вас на ритуал, мы приветствуем вас на нем и хотим, чтобы вы участвовали в ритуале. Отец сделал исключение, раз ты так просил сфотографировать перья». Эти слова он произносил с очень напряженным и озабоченным выражением лица, очевидно, боясь, что неприятная ситуация может остаться неразрешенной.

К слову сказать, днями ранее, увидев, что я постоянно и много что-то записываю, Ромирес спросил меня, зачем я это делаю. Я ответил, как говорил всем другим таивано и кабияри, с которыми беседовал на Кананари и Апапорисе, что работаю антропологом и мои записи об их культуре станут основой для публикации научной статьи. Как оказалось, коренным жителям на Кананари и Апапорисе было сложно объяснить, кто такой антрополог и чем он занимается. До возникновения сложившейся ситуации я пытался растолковать это Хорхе. Он сам даже задал мне вопрос, чем занимается антрополог, но, похоже, так ничего и не понял, как и другие таивано. Антрополог оставался для него белым человеком, зарабатывающим деньги на культуре таивано.

Очевидно, осознание именно этого факта, в свою очередь, оскорбляло мои чувства. С другой стороны, мне следовало относиться к случившемуся как к рабочей ситуации. То, что сейчас происходило между мной и Хорхе – часть современного сюжета, связанного с этикой работы антрополога.

– Хорхе, – ответил я капитану, – нет никаких проблем, тебе, вам надо было просто объяснить, почему именно нельзя снимать перья, подробнее рассказать обо всем, а не просто говорить: «За фото тебе нужно заплатить пятьдесят тысяч песо». Ты меня тоже извини, но я было подумал, что твой отец готов продать священное за деньги. Мне это не понравилось. Вот все до чего дошло из-за того, что ты ничего не пояснил. Конечно, я с уважением отношусь к вашим верованиям и ничего не буду снимать во время священного для вас ритуала яхе.

Напряженная ситуация была разрешена, о чем он тут же поведал отцу, переведя ему весь наш разговор. Состояние недопонимания также не нравилась таивано.

Как вы помните, при приходе в Альтамиру я спросил Хорхе, что за праздник нас ожидает впереди. Он ответил общими словами, что это праздник единения людей, когда в общину придут гости из других деревень. Ни о каком священном действе речь не шла.

Я невольно сравнивал опыт полевых сезонов, проведенных в колумбийской Амазонии среди таивано. В 2014 году на Пиарапаране в Пуэрто-Ортеге мне посчастливилось присутствовать на мужском священном обряде юрупари. Тогда шаман также попросил меня не снимать ритуал, запретные для непосвященных музыкальные инструменты. Однако после завершения основных сакральных действий, когда начались коллективные танцы с участием женщин, он разрешил мне делать фото и видео. Не знавшие об этом гости, пришедшие на праздник из соседней общины, возмущались этому обстоятельству, тихо перешептываясь между собой: «Он