Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

Фердинанда и Изабеллы, не можем оставаться равнодушными к современному расцвету алчных и эгоистичных умов, которые настолько привязаны к своим земным благам, что с большей готовностью жертвуют жизнями собственных детей, чем своими низменными интересами.

В той же речи он отверг любую идею примирения с побежденными:

Необходимо покончить с ненавистью и страстями нашей недавней войны, но не в манере либералов с их чудовищными и самоубийственными амнистиями, которые представляют собой скорее мошенничество, чем помилование, а в виде искупления вины трудом, раскаянием и епитимией. Любой, кто думает иначе, виновен в безответственности или предательстве. Такой ущерб был нанесен Родине, в такой степени пострадали от хаоса семьи и нравственность, столько жертв взывают к справедливости, что ни один честный испанец, ни одно мыслящее существо не может уклониться от мучительной обязанности наказать виновных[1537].

Репрессивная судебная система, применявшаяся после 1 апреля 1939 года, использовала как административный аппарат, так и псевдоправовую базу, разработанную в ходе войны. 28 июля 1936 года в своем указе о введении военного положения бургосская Хунта объявила о решимости наказать тех, кто, «ослепленный непостижимым сектантством, совершает действия или допускает бездействие, которые могут нанести ущерб этому Движению за освобождение Отечества». Любое подобное преступление считалось военным мятежом и, следовательно, рассматривалось военным трибуналом в упрощенном порядке. Софистика, лежавшая в основе этой юридической фикции, заключалась в том, что 16 и 17 июля (до фактического военного восстания) военные законно взяли власть в свои руки, и поэтому защита Республики представляла собой мятеж. Вся политическая деятельность левых партий или профсоюзов с начала октября 1934 года ретроспективно рассматривалась как «поддержка военного мятежа» на том основании, что она способствовала беспорядкам, которые якобы и спровоцировали захват власти военными[1538].

15 августа 1936 года в Бургосе генерал Мола заявил в эфире радиостанции Кастилии: «Мои слова обращены к нашим врагам, поскольку будет правильно, если они будут знать, чего ожидать, чтобы, когда придет время сводить счеты, они не прибегли к юридическому принципу: “Преступнику не может быть назначено наказание, которое не было установлено до момента совершения преступления”»[1539]. Франко повторил эту бессмысленную позицию в интервью, данном в первую годовщину военного переворота: «Национальное движение никогда не было восстанием. Мятежниками были и остаются красные»[1540].

Абсурдность этих заявлений подчеркнул автор конституции Республики и выдающийся адвокат по уголовным делам Луис Хименес де Асуа, когда назвал обвинение в военном мятеже «обратным мятежом», за который обвиняемый получал «приговор наоборот». Министр внутренних дел Франко, Рамон Серрано Суньер, назвал это позднее «правосудием наоборот». Хименес де Асуа заметил, что «более странное переворачивание истины немыслимо и может быть объяснено только с психологической точки зрения – как проекция вины»[1541].

Первоначальное основание для репрессий было оформлено указом, изданным 13 сентября 1936 года бургосской Хунтой, который объявил вне закона все политические партии, профсоюзы и общественные организации, поддерживавшие Народный фронт и выступавшие против «Национального движения». Указ предписывал конфискацию всей продукции, имущества и документов, а также зданий и другой собственности таких организаций. Он распространялся также на левые и либеральные партии и профсоюзы, масонов, евреев, Ротари-клуб, феминистские, вегетарианские, нудистские, эсперанто и гомеопатические общества, школы Монтессори и спортивные клубы. Кроме того, указ предписывал провести чистку всех государственных служащих, чиновников и школьных учителей, работавших в республиканских учреждениях. Были созданы специальные трибуналы для суда над теми, кто был признан достойным сохранения своей работы. Человеческие жертвы были колоссальными. Так, после оккупации Каталонии в конце войны из 15 860 государственных служащих 15 107 потеряли работу[1542]. Паранойя, стоявшая за огульным осуждением всего, что выходило за рамки правых католических ценностей, во многом была вызвана антиреспубликанскими кампаниями правой прессы, подпитывавшейся трудами Хуана Тускеса, Маурисио Карлавильи и Онесимо Редондо. Отец Тускетс, в частности, связывал все эти второстепенные организации с еврейско-масонско-большевистским заговором.

В основе всех упрощенных военных трибуналов лежала выдумка о том, что защита Республики являлась военным мятежом. Не считая случаев нескольких знаменитых подсудимых, обвиняемым обычно не давали возможности защищаться. Военные выбирали судью, прокурора и «адвоката» защиты, причем последний всегда был младшим офицером по отношению к судье и прокурору. Поскольку в Военно-юридическом корпусе попросту не хватало сотрудников, чтобы справиться с требованиями новой ситуации, судебные разбирательства обычно проводились офицерами, не имевшими никакой юридической подготовки. Группы заключенных, незнакомых друг с другом и обвинявшихся в совершенно разных преступлениях, судили совместно. Они не имели доступа к «делу» против них, которое состояло из обвинений, зачитанных без доказательств. Лишь изредка, после того как прокурор заканчивал излагать «дело», обвиняемым разрешалось побеседовать с адвокатом и обдумать свою защиту. В лучшем случае им давали час на подготовку своего дела, но не разрешали вызывать свидетелей или представлять какие-либо доказательства. Зачастую обвиняемым не разрешали выслушать «дело» против них либо потому, что их уже расстреляли, либо потому, что на «чрезвычайных упрощенных процессах» обвинения даже не зачитывались. Подавать апелляции не разрешалось ни в одном случае[1543].

Когда Хуан Каба Гихарро, член CNT из Мансанареса, предстал перед судом вместе с 19 другими людьми, прокурор заявил:

Меня не волнует и даже не интересует, виновны вы или нет в обвинениях, выдвинутых против вас. Я также не буду принимать во внимание какие-либо оправдания, алиби или смягчающие обстоятельства, о которых вы можете заявить. Как и в предыдущих военных трибуналах, я должен основывать свои обвинения на материалах, подготовленных следователями на основе доносов. Что касается обвиняемых, то я представляю правосудие. Их осуждаю не я, а их собственные города, их враги, их соседи. Я всего лишь озвучиваю обвинения, которые тайно выдвинули другие. Мое отношение жестоко и безжалостно, и может показаться, будто моя работа заключается просто в кормлении расстрельных команд, чтобы они могли продолжать свою работу по очистке общества. Но нет, здесь участвуют все, кто выиграл войну, и наше желание – уничтожить всю оппозицию, чтобы установить свой собственный порядок. Учитывая, что все обвинения связаны с кровавыми преступлениями, я пришел к выводу, что должен потребовать смертной казни, и я требую для первых восемнадцати человек в списке расстрела, а для двух остальных – гарроты. Ничего другого.

Адвокат представлял интересы всех 20 обвиняемых сразу, не имея времени и возможности подготовить какую-либо внятную защиту. Он поднялся и сказал: «Выслушав серьезные обвинения, предъявленные всем тем, кого я здесь защищаю, я могу только просить о пощаде. Больше ничего». Затем судья приступил к вынесению приговора обвиняемым[1544].

Некоторые из тех, кого судили бесчисленные военные трибуналы, были виновны