Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

им выдавали за кофе, а в полдень и вечером – миску такой же грязной воды с редкими кусочками моркови или репы, которую выдавали за суп или рагу. Их выживание зависело от посылок с едой от их семей. Семьи, чьи кормильцы погибли, были в изгнании, в бегах или в тюрьме, оказались в нищете. Их называли никчемным красным отребьем; они с большим трудом могли устроиться на работу. Но они все равно передавали посылки с едой, из-за чего им самим нередко приходилось голодать. У многих не было родственников в Мадриде или в том городе, где они находились в заключении, но дух солидарности преобладал, и те, кому повезло больше, делились с ними своими посылками.

Ужасные условия являлись лишь фоном для основных мучений большинства заключенных. В полицейском участке на улице Альмагро (Calle Almagro), где содержался Эдуардо де Гусман, их неоднократно подвергали жестоким избиениям в течение нескольких дней, не задавая при этом никаких вопросов. Это было частью процесса усмирения. Избиения устраивали не профессиональные полицейские, а люди, ранее работавшие в checas, но теперь утверждавшие, что они принадлежали к пятой колонне и действовали в качестве провокаторов. Заключенных также подвергали унижениям, например заставляли их избивать друг друга или опускали в туалеты, полные фекалий. Иногда избиения заходили слишком далеко, и заключенных убивали. Было много случаев, когда заключенные находили способ покончить с собой, чтобы не терпеть боль. Таким образом люди уходили от необходимости, сломавшись, признаться в том, что они совершили, или в том, чего не делали, также они боялись стать информаторами. Некоторые все же не выдерживали. В конце концов почти всех заключенных заставили подписать «заявления» и признания, причем им даже не позволили их прочитать. Так, на любого, кто был из Вальекаса, возлагалась ответственность за массовое убийство правых из поездов из Хаэна, а выходцев из Карабанчеля объявляли виновными в убийстве генерала Лопеса Очоа, даже если в то время они воевали на дальнем фронте[1577].

В Мадриде Сабальсу пытали, но он не написал никакого признания. Его судили 2 февраля 1940 года и расстреляли на рассвете 24 февраля. Одним из главных обвинений против него было то, что во время сбора урожая летом 1934 года он организовал забастовку, кстати, совершенно законную. Незадолго до того, как его вывели к расстрельной команде, он написал родителям:

Когда вы будете читать эти строки, я буду лишь воспоминанием. Люди, называющие себя христианами, пожелали этого, а я, никогда сознательно никому не причинявший зла, подвергаю себя этому испытанию с той же чистой совестью, что руководила мной на протяжении всей моей жизни. Вы, в простоте своей религиозной веры, никогда не сможете понять, как человек, который не совершил никакого преступления – это признал даже прокурор – и против которого нет никаких обвинений в каком-либо постыдном поступке, должен принять ожидающую его смерть[1578].

Одним из самых известных случаев признания, полученного под пытками, стало признание убийцы Фелипе Сандоваля из FAI. Его, уже страдавшего от прогрессирующего туберкулеза, безжалостно избивали несколько дней подряд. Он лежал со сломанными ребрами, стоная в агонии и кашляя кровью. Его снова били до тех пор, пока он не вытирал кровь. В конце концов, после многочасового избиения ногами и кулаками в грудь и живот, Сандоваль начал называть имена своих товарищей, которые были в бегах, и места, где их можно было найти. Под угрозой дальнейших избиений его, едва способного говорить, принудили выступить против других заключенных. Он повторял как попугай обвинения, которые ему поручили выдвинуть его мучители. Большинство заключенных и так относились к Сандовалю с отвращением, но, когда они узнали о его предательстве, это чувство переросло в ненависть. По общему мнению, отсутствие у него моральных устоев доказывало, что он был далеко не воином в социальной борьбе, а всего лишь вором и убийцей. Они стали уговаривать его покончить с собой. То ли в результате этих уговоров, то ли от собственного страдания 4 июля 1939 года Сандоваль выбросился из окна, выходившего во внутренний двор. Анархиста Амора Нуньо, который договаривался о заключении соглашения между CNT и JSU об эвакуации заключенных из Мадрида, приведшей к резне в Паракуэльосе, забили до смерти в Главном управлении безопасности[1579].

Когда Гусман и другие наконец подписали свои «признания», их перевели в тюрьмы. Водитель грузовика, перевозившего Гусмана, объехал девять тюрем, прежде чем смог найти ту, в которой заключенных согласились принять. В конце концов их поместили в тюрьму «Йесериас» (Yeserías) на южной окраине города, недалеко от Карабанчеля. Питание было скудным. После каждого приема пищи их выстраивали в галерее не менее чем на час и заставляли петь фалангистский, карлистский и монархический гимны – Cara al Sol («Лицом к солнцу»), Oriamendi («Ориаменди») и Marcha Real («Королевский марш»), – с вытянутыми в фашистском приветствии руками. Церемония заканчивалась тем, что они должны были выкрикнуть: «Да здравствует Франко! Да здравствует Фаланга!» – и проскандировать: «Испания единая, Испания великая, Испания свободная!» Тех, кто, как казалось, пел с недостаточным энтузиазмом, выводили и наказывали: брили голову, били, иногда даже расстреливали. Самым распространенным наказанием было принуждение стоять и петь с вытянутой рукой в течение четырех или пяти часов. Почти каждый будний вечер казнили приговоренных к смерти[1580].

Суд над Эдуардо де Гусманом был похож на суд над Хуаном Кабой Гихарро. Рассматривались дела сразу более чем 30 заключенных, обвиненных в различных «преступлениях». Для них всех был назначен один адвокат, с которым они не имели возможности пообщаться до самого кануна суда. Суд заранее предполагал, что они все были виновны в инкриминируемых им преступлениях.

Доказывать свою невиновность должны были сами обвиняемые, но им обычно не давали слова. Теоретически, если бы их обвиняли в убийстве конкретного человека в конкретный день в конкретном месте и если бы их не было в этом месте в это время, существовала бы небольшая вероятность того, что их могли бы выслушать и они, таким образом, могли бы попытаться доказать свою невиновность. Однако зачастую людей обвиняли в многочисленных убийствах без конкретизации имен жертв, времени и мест[1581].

Обвинения основывались на заявлениях, которые заключенные подписали после нескольких недель избиений и пыток, но которые им не дали прочитать. Соответственно, у них было мало шансов быть оправданными. Одна женщина рассказала Гусману о пытках, вынудивших ее подписать ложное признание в участии в убийствах Checa в кинотетре Europa. Она показала ему, как изуродовали ее грудь: ее жгли зажигалками и спичками до тех пор, пока участки плоти