Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

Мстислав, конечно, не располагал какими-то личными симпатиями к суздальскому князю. Всеволод Юрьевич помогал вовсе не Ростиславичам, а только князю Рюрику, да и то только после того, как тот утратил все свои владения, сжалился. Получив предложение от новгородцев, торопецкий князь, скорее всего, долго не раздумывал. Суздальцы с реакцией явно запаздывали. Когда они собрались атаковать Мстислава, он уже имел за собой огромную новгородскую рать. Договор был единственным достойным выходом из ситуации[48].

Оказавшись на новгородском столе, Мстислав продолжал блистать инициативой даже во внутренних делах. При нем произошла и смена посадников, и замена архиепископа, продолжалось активное строительство как в самом Новгороде, так и в пригородах, было совершено несколько удачных военных походов. Мстислав всячески стремился убедить горожан в правильности их выбора. Этому должны были способствовать и строительные мероприятия, завершавшиеся пышными церемониями освящения, и длительные поездки князя по областным центрам, и реконструкция оборонительных сооружений на южных подступах. Особое место в деятельности Мстислава Мстиславича занимали краткие победоносные походы в соседние земли Эстонии, где он поднял новую волну войн.

Мстислав мог быть достаточно хорошо осведомлен о событиях в Ливонии, еще находясь в Торопце, городе, расположенном в верховьях Даугавы (Западной Двины) и традиционно вовлеченном в пограничные конфликты Полоцка, Смоленска и Пскова. Фактически первым мероприятием князя в качестве новгородского было обновление крепостных стен в соседних с Торопцом Великих Луках, а также административное реформирование пограничных земель. Уже в 1200 г. лучане самостоятельно совершали поход в Латгалию – выступали в этом, кажется, вполне независимо [НПЛ, 45, 239]. Хотя, конечно, само возникновение их города (первое упоминание – в 1167 г.) было обусловлено пограничным положением с Полоцким княжеством, которое в описываемое время все более подпадало под зависимость от Литвы[49].

После перестройки оборонительных укреплений Великие Луки были объединены с Псковом под рукой одного князя – Мстиславова брата Владимира, который теперь выступал единственным ответственным за все южные (с Полоцком и Литвой) и западные (с Эстонией и Латгалией) рубежи Новгорода. Почти одновременно с этим произошло вполне условное, но заметное размежевание зон ответственности Новгорода и Пскова в Прибалтике. Новгороду отошли земли Северной Эстонии (Вирония), Водь, Ижора и Карелия. Области Южной Эстонии (Уганди, Вайга, Сакала) и Северной Латгалии (Талава, Атзеле) в связи с географической близостью оказались под преимущественным контролем Пскова, который в эти годы приобрел не только «элементы самостоятельности» в отношениях с Новгородом, но и собственного князя[50].

В общем и целом можно сказать, что значение Пскова как административно-политического и торгового центра начало постоянно расти именно в первые годы XIII в., что со всей очевидностью следует связать с колонизационным обустройством Прибалтики, превратившейся в короткие сроки из отсталого языческого захолустья в важнейшего транслятора западноевропейской торговой, церковной и военной активности. Выделение для Пскова отдельного князя следует связать уже с самым началом правления Мстислава Мстиславича в Новгороде[51]. Продолжением этих мер по обустройству границ явились походы на чудь.

Если следовать логике летописного изложения, то еще в конце 1209 г. князь Мстислав совершил краткий рейд в эстонскую Виронию:

«Ходи Мьстиславъ на Чюдь, рекомую Торму, с новгородци, и много полониша, а скота бещисла приведе»[52].

А через несколько месяцев, в начале 1210 г., он провел тот самый знаменательный поход в Уганди, который отметил в своей хронике Генрих Латвийский. Русский летописец записал о нем следующее:

«Потом же, на зиму, иде князь Мьстиславъ с новгородци на чюдьскыи город, рекомыи Медвежию Голову, села их потрати; и приидоша под город, и поклонишася Чюдь князю, и дань на них взя; и приидоша вси здрави»[53].

В источнике нигде не отмечено крещение жителей Оденпе (Медвежьей Головы). Для новгородцев это выглядело малозначимым фактом. Только немцы особо акцентировали на нем внимание. Мстислав, окрестив покорившихся эстов, поступил нестандартно, вопреки традиции, утверждаемой Полоцком. Это было замечено иноземцами и воспринято как вызов. Скорее всего, Мстислав сознательно поступил подобным образом: он крепил границы и использовал христианство в качестве дополнительной меры воздействия, собственно, как и немцы. Эксперимент, к сожалению, плодов не дал.

Генрих Латвийский в цитированном выше отрывке подчеркивал, что Мстислав пообещал прислать в Уганди православных священников, но слова не сдержал:

«Впрочем, этого они [русские] так и не сделали, ибо (nam) жители Унгаунии позднее приняли священников от рижан и были крещены ими и причислены к рижской церкви» [ГЛ. XIV, 2; МН 2002. С. 119].

Все переводчики этого текста слово «nam» понимали как «ибо», отчего в поведении русских сквозит некая ущербная пассивность: обещали священников и не прислали, почему эстонцы вынуждены были обратиться к латинянам[54]. Разумеется, подобная трактовка была на руку католическому священнику Генриху Латвийскому, проповедовавшему в соседних с Уганди областях. Однако добросовестный хроникер, допуская расстановку выгодных для себя акцентов, не противоречил истине. Nam можно перевести также как «дело в том, что», «ведь», «потому что»: православных священников не прислали, потому что пришли латинские священники. Кажется, такое прочтение ближе к истине.

Мстислав Мстиславич выступает новатором в вопросах экспансии, инициатором новых методов в этой сфере. Однако поддержки со стороны Русской церкви он, судя по всему, не получил. Новгородские священнослужители оказались менее расторопны и мало заинтересованы в развитии миссионерской деятельности в среде язычников. Возможно, это стало одним из поводов для смены архиепископа, произведенной по инициативе князя уже в январе 1211 г. Прежний архиерей Митрофан был отстранен от службы («и не даша ему правитися»), а затем сослан (или заточен?) в Мстиславову волость Торопец. Той же весной 1211 г. Мстислав направил в Киев на поставление в архиепископы мниха Хутынского монастыря Антония, который в миру был Добрыня Ядрейкович и около 1200 г. совершил паломничество в Константинополь, которое описал в специальном сочинении («Книга Паломник»). Антоний привез из Византии много значимых покупок – мощи некоторых святителей, меру Гроба Господня и др. Он уже был широко известен в Новгороде и, кроме того, принадлежал к одному из влиятельных боярских родов, что было особенно выгодно новому князю, нуждавшемуся в укреплении своих позиций внутри общины. Позднее Антоний прославился храмоздательной деятельностью, а также выступал неизменным сторонником и проводником церковной политики князя Мстислава. У нас нет непосредственных сведений о развитии при Антонии миссионерской проповеди. Однако, скорее всего, не случайно, что он всегда оказывался на пастырской службе в пограничных областях Руси. Так, в 1219 г. он был изгнан из Новгорода, после чего Мстислав, ставший к тому времени галицким князем, добился утверждения Антония в качестве епископа вновь образованной (!) епархии в Перемышле, городе, предельно удаленном от православных центров, а