Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

вскоре отошедшем к Польше и латинизированном [НПЛ. С. 60, 64, 261, 269]. Действия архиерея на «передовых рубежах Православия», скорее всего, были обусловлены его приверженностью проповедничеству и миссионерству, вполне сочетавшимися с убеждениями самого князя Мстислава.

Примечательно, что княжеские инициативы не были поддержаны не только в церковной среде. Совершенно иную позицию в отношениях с прибалтийскими немцами избрал родной брат Мстислава – Владимир Псковский. Изначально они, вероятно, действовали в русле единого замысла. Предполагалось стабилизировать ситуацию на границах, для чего уместен был союз с ливонскими христианами. Последние в те годы также стремились к спокойствию на латгальско-эстонском порубежье, где перманентные склоки между соседними племенами грозили перерасти в большую войну, к которой немцы готовы не были. В 1210 г. рижане вели переговоры и заключали мирные соглашения с эстами, Полоцком и, судя по всему, с Псковом. Фактически со всеми своими соседями. Однако эту линию, проводимую епископом Альбертом, поддерживали не все. Крестоносное движение вовлекало в свои ряды многочисленных авантюристов, любителей легкой наживы и бездумных рубак. Управлять такой публикой было сложно даже такому искусному администратору, как Альберт. Он старался удержать своих подопечных от опрометчивых и слишком агрессивных действий. С другой стороны, их взрывоопасная удаль нередко шла на пользу распространению христианства и расширению владений самой епархии. Так случилось в свое время с Кукенойсом, где личный конфликт рыцаря Даниила из Леневардена с князем Вячко перерос в войну, завершившись поглощением русско-латгальского протогосударственного образования. Аналогичным беспокойством отличался рыцарь Бертольд из замка Венден (Цесис), который большей частью по собственной инициативе разжигал пожар междоусобия на границе Латгалии и Эстонии.

Вооруженный конфликт латгалов и ливов с эстами зафиксирован еще под 1208 г., когда мир между племенами был заключен при посредничестве немцев. Но в 1209 г. война возобновилась. Поход латгалов в Эстонию был поддержан некоторыми крестоносцами, но сам епископ Рижский Альберт спешно заключил с эстами мир. В 1210 г. угроза межэтнической бойни в Прибалтике только усилилась. Причем для Риги она стала всесторонней. Как только весной Альберт в очередной раз отбыл в Германию, на ливонскую столицу напали курши, пытались ее осаждать, но неудачно. Чуть позднее литовцы атаковали Кукенойс. Немцы, едва справлявшиеся с обороной на южных рубежах, разумеется, опасались получить войну на другом направлении. С Полоцком срочно был подписан мир и обещана выплата «ливской» дани. Тогда же, вероятно, был заключен мир с Новгородом. Судя по всему, Мстислав поделил с епископом Альбертом зоны ответственности в Прибалтике с учетом того, что большая часть Эстонии оставалась еще не покоренной русскими и тем более немцами. «Вольные» области эстов, включавшие Сакалу, Гервен, Гарию, Ревеле (Рявала) и Приморье (нем. Maritima или Wiek, Вик; эст. Läänemaa, Ляэнемаа) с Роталией (Rotalia; эст. Ridala) и Сонтаганой (Sontagana; эст. Soontagana)[55], оказались в сфере свободного соперничества сторон: кто их завоюет или миром покорит, тот и станет хозяином. За Новгородом закрепились права на северные латгальские области Талаву и Атзеле, а также на широкую полосу эстонских земель, вытянувшуюся с севера на юг вдоль Чудского озера: Вирония, Вайга, Уганди. Права Риги признавались на Ливонию, Нижнее Подвинье и Латгалию (без Атзеле и Талавы).

В 1210 г. немецкое вторжение в Эстонию еще не планировалось, отчего подобные условия были взаимовыгодными. Кроме того, мир был закреплен состоявшимся в том же году браком дочери псковского князя Владимира Мстиславича, младшего брата Мстислава Мстиславича, и Теодориха, младшего брата епископа Альберта, то есть, собственно говоря, первым русско-немецким матримониальным альянсом[56]. Этот брак и его наследники (сын и внук Владимира) станут важными участниками русско-немецких отношений на протяжении следующего полувека. Хотя начиналось все как простое продолжение политики новгородского князя по приграничному замирению.

Мстислав, казалось бы, совершенно безболезненно и очень быстро расставил реперы на западных новгородских границах, закрепив их системой взаимных соглашений с соседями. Эти же договоренности обеспечивали южную границу. Признав права Риги на Подвинье (включая, вероятно, Кукенойс и Герцике), Мстислав предвосхитил договоренности Риги с Полоцком, закрепленные позже. Владимир Полоцкий оказался зажат со всех сторон и лишен поддержки даже своих новгородско-псковских соотечественников. Со стороны Мстислава это, конечно, был недружественный акт. Он укреплял границы Новгородской земли не только строительством новых крепостей, как Великие Луки, и расширением псковского «военного округа» под руководством Владимира Мстиславича, но и подобными союзами. Для торопецкого владетеля в этом была и личная польза в виде содействия торговому развитию своей верхнедвинской волости. Стабильность была выгодна для всего Северо-Запада.

С другой стороны, если новгородцы своими соглашениями с Ригой преследовали исключительно местные, а далеко не общерусские или общехристианские цели, то и немцев не стоит обвинять в заведомом коварстве. Конечно, для иноземцев в далекой перспективе было выгодно втянуть русских соседей в наступательный союз для борьбы с непокорными эстами, язычниками. Однако в 1210 г. епископ Альберт ничего подобного не планировал. После подписания мира он даже уехал из Ливонии. Лето выдалось для немцев тревожным. Давление с юга сочеталось с неудачами на севере. Рижане пытались уйти в глубокую оборону. Лишь неугомонный рыцарь Бертольд Венденский продолжал будоражить племена. Вскоре после ухода Мстислава из разоренной Уганди Бертольд сам совершил несколько налетов на эту область, прикрываясь противоборством местных жителей, и даже захватил Оденпе [ГЛ. XIV, 5–6]. Эсты, на этот раз из Сакалы, ответили крупным вторжением и разгромом немцев в битве на приграничной реке Имере (Зедда). В результате таки разразилась столь нежеланная для епископа Альберта война.

Давняя латгальско-эстонская вражда в сочетании с воинственностью рыцаря Бертольда, который, несомненно, играл на противоречиях между планами епископа и Ордена меченосцев, привели к разжиганию военных страстей. Судя по всему, своими походами в Уганди Бертольд стремился спровоцировать и русских, но те продолжали оставаться в рамках мирных соглашений: некий рыцарь наказывал язычников за их нападения на подвластных ему латгалов – в том нет угрозы для Новгорода, которому продолжают выплачивать дань.

Начавшаяся война потребовала от немцев, прежде всего рижан, выхода из обороны. Для победы требовалось наступление, причем в максимально непривычное для противника время – в декабре.

В конце 1210 г. под Рождество:

«старейшины рижан послали известить по всей Ливонии и Леттии и во все замки по Двине и Койве, чтобы все собирались и были готовы мстить эстонским племенам. Известие дошло и до Пскова (Plescekowe), бывшего тогда в мире с нами, и оттуда явился очень большой отряд русских на помощь нашим» [ГЛ. XIV, 10; МН 2002. С. 120].

Этот поход псковичей, совершенный ими совместно с ливонцами в эстонскую область Сонтагану[57], в русских источниках не зафиксирован, несмотря на вполне удачное завершение. Но в достоверности известия сомневаться не приходится. Дальнейшие события показывают, что после этого похода