Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

Сейчас, прислушиваясь к храпу Косого, Фиксатый с тоской вспомнил, как был задержан, когда пытался сесть в попутную машину и оторваться от преследовавшего его войскового наряда…

— Так ты в самом деле отказываешься? — спросил тогда на складе Косой.

— Сам посуди — у тебя восемь, а у меня два.

— Ну, может, ты из-за этих двух и трепанешься, глядишь, и того меньше останется? — процедил Косой.

— Ты, сука, мне не грози!

— Ну, мое дело было тебя предупредить, а там как знаешь.

Косой с грохотом надвинул металлический ящик на крышку лаза, давая понять, что разговор окончен, и Фиксатому следует так же плотно запереть рот, как крепко закрыт тайник.

* * *

В хорошем расположении духа, гладко выбритый, Фиксатый этим утром шел на работу. Только что узнал; на его имя пришла посылка. От сестры. Вечером можно будет получить. Сейчас он включит свой станок и, к удивлению мастера, даст полторы, нет, две нормы! Ведь ему осталось два года. А к выходу нужно подкопить деньжонок…

— Какая встреча! — вдруг услышал он за спиной. — А вы ничуть не изменились, молодой человек.

Фиксатый резко обернулся. Перед ним стоял Черный…

Этим же вечером Фиксатый был на складе. Он теперь знал, где у Косого подкоп. Прокравшись между ящиками с готовыми деталями, Серов достиг дальнего угла. Попробовал сдвинуть ящики с редукторами, но это ему не удалось, и он стал лихорадочно вынимать редукторы, бросать их на пол, и только потом сдвинул металлический короб с места.

«Пусть Черный ждет. Ему не удастся в этот раз отомстить. Меня голыми руками не возьмешь, — бежали лихорадочно мысли. — Я понимаю тебя, давно ты искал этой встречи. С тех пор, как в Магадане я накрыл твою кассу и тебе грозила смерть. Но, видно, ты вывернулся, гад…» Он отодвинул доску и спрыгнул вниз, туда, где начинался лаз…

* * *

— Знаете, что мне бросилось в глаза, Николай Иванович?

— То, что побегу предшествовало прибытие Винниченко? — опередил Никитина с ответом Кошельков. Откинувшись на спинку кресла, Николай Иванович сидел с полузакрытыми глазами. Казалось, что заместитель начальника колонии сейчас думает о чем-то другом, совсем далеком от той темы разговора, которую затеял инспектор уголовного розыска. Почувствовав это, Никитин замолчал. Тотчас же Кошельков открыл глаза и повторил предположение:

— Значит, вам бросилось в глаза, что побегу предшествовало прибытие в колонию Винниченко. Так?

— Совершенно верно, Николай Иванович. И я думаю… Больше того, я уверен, что они встретились здесь, в колонии, и…

Сквозь усталость на лице Николая Ивановича пробилась улыбка:

— Если бы смелые версии всегда были еще и верны.

Но Никитин пропустил мимо ушей реплику Кошелькова и продолжал развивать свою мысль:

— И эта встреча могла быть как-то связана с побегом.

— Конечно, отрицать этого нельзя, но и утверждать тоже.

— Я слышал, Николай Иванович, что Серов был у вас на хорошем счету?

— Представьте себе, что да, — ответил Кошельков.

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Мы все еще в резерве. Жизнь течет по-прежнему. Решаем дела все больше личные.

Как я и ожидал, Остряков воспользовался первой же моей оплошностью. Дал мне понять: «Не суйся, дескать, не в свой огород».

Но и я свалял дурака. Надо же — в тумбочке дневник оставил. И Остряков тут как тут.

— Что у вас в тумбочке творится?

Не успел я рта открыть, как Пальчиков:

— Товарищ сержант, у него там целый пантеон разбитых сердец.

Остряков глаз от тумбочки не отрывает. Заметил томик Блока. И не без поддевочки мне:

— Из библиотеки?

Ну и жук, прекрасно же знает, чья книга.

— Так точно, товарищ сержант, из библиотеки. Из личной.

Ох, он и вскипел. Но виду не подал. Ну и характер! Чувствую, и на этот раз нарядом пахнет. А-а, да будь что будет!

— Из хорошей, товарищ сержант, библиотеки.

Остряков в долгу не остается:

— И частенько вы ее посещаете?

— Да как вам сказать, стараюсь книжки не задерживать. Вот как раз собрался менять.

Ребята молчат. Конечно, ничего из нашего разговора понять не могут. Зато Остряков меня отлично понимает. Стоит — страницы перелистывает. А в душе, наверное, океан клокочет.

— Товарищ сержант, отличные стихи, доложу вам. Вообще вкус у библиотекарши что надо! Записались бы?

Остряков пятнами пошел. И вдруг, на́ тебе — листок из книжки выпал. Прямо к его ногам. Сержант поднял. Я руку было протянул — он отклонился. Пробежал глазами записку.

Я силился вспомнить, что написала мне Нина. Ага, вот что:

«В тот вечер вы напрасно обиделись… Меня с известным человеком ничего не связывает…»

Остряков вернул мне записку со словами:

— Что ж вы такие вещи и так небрежно храните? — и, заглянув в тумбочку, уже своим остряковским тоном рубанул: — А ну-ка приведите все в порядок. Десять минуткам сроку.

Предчувствовал же я, что конфликта с сержантом мне не избежать… Все больше и больше начинаю понимать, что любить — это совсем непросто.

Любовь… А что это, собственно, такое? Ревность, бессонные ночи, желание встреч? Так ведь это все было и раньше. Но проходила бессонница, исчезало беспокойство и бесследно таяло то, что еще вчера казалось смыслом жизни. Неужели пройдет и это? И, может быть, по-настоящему люблю вовсе не я, а Остряков?

Вчера встретил Кошелькова:

— Как служба, Степанов?

Я даже удивился, что он запомнил мою фамилию. Впрочем, ничего удивительного нет. Память у него на лица — особенная. Раз посмотрит — точно сфотографирует.

Меня всегда интересовали личности, подобные Кошелькову, комбату, Гудзенко. Не потому, что я хотел им подражать, быть такими, как они. А скорее оттого, что считаю себя человеком самым обыкновенным.

Сильная личность… Как она формируется? Обстоятельствами? Но ведь мы все в той или иной степени окружены обстоятельствами. И только некоторые, совсем немногие, становятся выше этих самых обстоятельств и даже управляют ими.

Мне кажется, что Кошельков как раз из тех, кто «умеет властвовать собой» и быть сильнее самых сложных обстоятельств.

Интересно, тот, кто бежал, тоже относится к сильным? Конечно, надо иметь характер и волю, чтобы решиться на такое. Но мне почему-то кажется, что побег — это всегда признак слабости, трусости. Бежит. Спрашивается, куда? Я помню слова Гудзенко:

— Из-под земли достанем. Задержим.

Сейчас наши в розыске. Неужели мы и завтра проторчим здесь?..

ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА СПУСТЯ

Это был тот очень редкий момент в службе майора, когда, шутка ли, весь вечер полностью принадлежал ему. Можно просто валяться с книгой