Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

на высоком берегу маленькой извилистой речушки. Все жили рядом, знали друг о друге почти все и, может быть, поэтому поселок напоминал одну большую дружную семью, объединенную почти одними и теми же интересами, одними и теми же заботами. Особенно дружно, как это часто бывает, жили между собой жены офицеров, привыкшие к взаимному общению в долгие часы ожидания мужей, когда те сутками были заняты на службе. Раньше, бывало, тревога за судьбу мужа заставляла каждую из них по многу раз звонить дежурному по подразделению и по десятку раз на день спрашивать сержанта, не вернулся ли капитан такой-то из командировки. Но после того, как Костров категорически запретил дежурному отвечать на подобные вопросы, стал непрерывно звенеть телефон у Ольги Федоровны, а еще чаще «на минутку» забегали соседки и просиживали у нее часами.

Чаще других заходила Вера. А началось это так. Как-то в конце весны привез лейтенант Леонов из отпуска хрупкую белокурую девчонку. Не успели молодые распаковать чемоданы, как — знакомый всем им, но не Вере, вызов лейтенанта в роту.

Поздно вечером Ольгу Федоровну разбудил звонок. В дверях стояла незнакомая девушка. По миловидному личику были размазаны слезы.

Вопрос, как выстрел:

— Где мой муж?

— Вы, наверное, Леонова, — вспомнив ходившие по поселку слухи о женитьбе лейтенанта, догадалась Ольга Федоровна. И тут же в душе упрекнула себя, что не нашла минуты забежать в дом напротив, откуда ушел в розыск молодой офицер.

Кострова провела гостью в комнату, помогла снять пальто, усадила рядом с собой:

— Ну, давайте знакомиться! Раз вы здесь, то, наверное, меня знаете.

— Да, да, знаю. Где Толя?

— Чаю хотите? — спросила Ольга Федоровна.

— Все-таки вы скажите, где Толя? С ним что-нибудь случилось?

— Да что с вашим Толей случится? На задании он. А зовут-то тебя как?

— Вера… А вы не скажете, это очень опасно?

— Все же давайте начнем с чая, — решительно произнесла Ольга Федоровна. — У меня вот тут где-то и «наполеон» есть. Ну, конечно, не из столичного ресторана, производства своей кухни.

— А вы не скажете: это надолго?

Ольга Федоровна улыбнулась:

— На всю жизнь, Верочка.

— То есть как на всю жизнь? — не поняла она шутки.

— А так уж, — разрезая торт, ответила Кострова. — Уж такова планида наша — беспокоиться всю жизнь за мужей.

— Неужели к этому можно привыкнуть? — вдруг испуганно спросила Вера.

— Нет, к этому не привыкнешь. Я ведь тоже вот так к жене командира роты прибегала и так же, помню, дождь шел. Все мне казалось, своего лейтенанта больше не увижу. Прошли годы — побежала бы, да жене комбата идти не к кому. А разве от этого беспокойства меньше? Больше.

— Так и ваш муж там? — удивилась Вера.

— Где же командиру быть, когда серьезная неприятность случается.

И только теперь Вера впервые обвела комнату глазами. Такую спокойную, уютную, и этот стол, и этот торт, и этот чай в симпатичных, словно игрушечных, чашечках. И только ложечка, которой Ольга Федоровна размешивала сахар, слегка позванивала, выдавая волнение хозяйки дома, так не похожей в эту минуту, в представлении Веры, на жену командира.

* * *

До дома Леоновых было буквально два шага. Но Ольга Федоровна почему-то повела Владимира Петровича не сразу к дому, а через весь поселок. Шли они по дороге, бегущей над самым берегом и упругой дугой огибавшей поселок. Владимир Петрович чувствовал, что Ольга Федоровна хочет ему что-то рассказать, но сам не торопился с расспросами.

— Володя, не кажется ли тебе, с Ниной нашей что-то происходит? Молчаливая стала. Все больше дома сидит. Вчера Наташка на танцы звала. Ни в какую.

— А может, тебе кажется, Оля? Я лично ничего такого не замечал.

— Ну уж, куда тебе заметить. В батальоне, наверное, знаешь, что у каждого рядового на душе, а тут собственная дочь извелась, а ты — «впервые слышу».

Костров, чувствуя, что жена права, и сознавая свою вину, попытался отшутиться:

— Правильно, в батальоне я комбат, а у нас в семье — ты. Вот и разбирайся.

— Все шутишь. А завтра Нина придет и скажет: «Знакомьтесь, муж».

Владимир Петрович даже остановился:

— Какой муж?

— А вот какой муж, не знаю.

— Ну, если Остряков, я возражать не буду. Рановато, конечно, но парень он по всем статьям дельный.

По лицу жены Костров понял, что она что-то знает, и забеспокоился:

— Что, не Остряков разве?

Ольга Федоровна помедлила, помолчала, словно не зная, как лучше подойти к столь деликатному вопросу. Решила, видимо, что лучше всего сказать прямо:

— Думаю, нравится ей другой.

— Это кто же?

— Саша Степанов.

— Нина тебе что-нибудь говорила?

— Что мне говорить, я и так вижу. Знаешь, я тебе скажу, — после паузы продолжила она. — Есть в этом парне то, что нравится нам, женщинам. Обаяние в нем есть какое-то. Будь Остряков твой дельный-предельный, а ведь сердцу не прикажешь. Скажу тебе, Володя, и мне Саша чем-то симпатичен.

— Не надо придавать всему этому серьезного значения. Вы, матери, всегда склонны в каждом молодом человеке видеть будущего зятя. Рано, по-моему, еще волноваться. Парню и дослужить надо, и в жизни определиться.

Она взглянула на мужа и улыбнулась.

* * *

Они провели у Леонова весь вечер. Комбат со свойственной ему прямотой спросил лейтенанта о его взаимоотношениях с командиром роты.

Леонов оказался в затруднительном положении. С одной стороны, он всецело доверял майору Кострову, где-то внутренне чувствовал, что комбат может во многом помочь ему, а с другой — комбат и ротный были связаны не просто многолетней службой, но и давней дружбой. Поэтому Леонов колебался, не зная, как ему лучше поступить. Выносить ли «сор» из избы или постараться разобраться самому. Впрочем, как казалось Леонову, разбираться было поздно.

Комбат, в свою очередь, полагал, что неурядицы в личной жизни, на которые намекала Ольга Федоровна, — не единственная причина подавленного настроения у Леонова. Человек очень опытный, ставший хорошим психологом в результате долголетнего общения с людьми, комбат уже давно заметил, что между Леоновым и командиром роты пробежала черная кошка. Ему не ясно было только одно — имел ли этот конфликт под собой действительно серьезную почву или он был результатом обостренного юношеского самолюбия и запальчивости. Все это, разумеется, относилось к Леонову. Насчет Гудзенко комбат не сомневался. Он слишком хорошо и давно его знал.

* * *

Когда в одиннадцатом часу вечера Костровы возвращались домой, Ольга Федоровна спросила мужа:

— Он тебе что-нибудь о Вере говорил?

— А почему он мне, собственно, о Вере должен рассказывать? Нет, о Вере мы не говорили.

— Зато я с Верой говорила. Неладно у них.

— Думаю, — сказал Костров