Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

Фиксатый успел вытащить этот предмет, он почувствовал острую боль. В немой ярости Нюрка вцепилась в его руку зубами и пыталась вырвать у него шкатулку.

— Пошла прочь! — прохрипел Фиксатый, стремясь освободить свою руку. Но женщина с остервенением стала бить его.

— Отдай, — визжала она. — Не смей трогать!

— Значит, нет фанеры, говоришь, — злорадствовал Фиксатый, пытаясь раскрыть шкатулку. Наконец, это ему удалось. Отбросив от себя женщину, он выхватил из шкатулки бумаги.

В ту же секунду лицо его побледнело:

— Письма?! — Потерянный, он стоял посредине комнаты, а вокруг валялись белые листы, исписанные крупным каллиграфическим почерком.

Перед глазами запрыгали строчки:

«Вчера был трудный рейс. Мы изрядно устали. Так хотелось оказаться рядом с тобой, в твоей уютной комнатке, согреться твоим чайком Но все это придется оставить до выходного. Целую тебя тысячу раз, твой Коля…»

Фиксатый отбросил письмо и, дыша водочным перегаром в лицо женщине, с ухмылкой произнес:

— Зачем же до воскресенья? Мы ждать не будем.

Удар обжег ее лицо. Фиксатый замахнулся еще раз, но в этот момент послышался негромкий стук в калитку. Фиксатый вздрогнул и затравленно обвел глазами комнату:

— Пронюхали?

Хозяйка метнулась было к двери. Но Фиксатый железной хваткой удержал ее:

— Куда?

— Мотай в сени, а там по черной лестнице наверх.

Фиксатый все еще продолжал держать ее за руку:

— Если слово — убью! Знаешь, мне терять нечего.

— Не пугай — пуганая. Думаешь, из-за тебя самой сидеть охота?

В этот момент с улицы раздался женский голос:

— Аня, ты дома?

— Вот не было печали, майорскую дочку черт принес, — шепнула она Фиксатому и, направляясь к двери, громко ответила:

— Дома, дома, Нин, ты, что ли?

— Анечка, у тебя спирту нет? У тети опять приступ, — спросила Нина, входя в комнату?

— Я бы с удовольствием, Нин, но — ни капельки, — развела руками хозяйка.

— Ой, извини, — смутилась Нина, — я не знала, что ты не одна.

Нюрка быстро оглянулась. На столе рядом с дымившейся пепельницей лежала серая мужская фуражка с огромным козырьком.

* * *

Нина хлопотала на кухне, возвращалась в комнату, подавала тете то примочку, то капли, то термометр, но что бы она ни делала, из головы все время не выходила серая фуражка с огромным козырьком в квартире Прониной. Нина все время мучительно вспоминала, где она совсем недавно видела эту фуражку, чувствуя, что фуражка ассоциируется с чем-то неприятным и тревожным.

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Ребята из соседнего взвода в поиске. У нас же — строевая, стрелковый тренаж, чистка картошки. Одним словом, жизнь идет своим чередом.

Все бы ничего, если бы Веревкин не подпортил мне настроение.

— Тоскуешь? А впрочем, может, и не зря тоскуешь. Говорят, предчувствие — это великая вещь.

К чему клонит — я не понял.

— Чего тебя вдруг на философию потянуло? — спрашиваю его.

— Факт один заставил задуматься. А от факта, как известно, не уйдешь.

В общем, выложил он мне, что Остряков у комбата был.

— А может, и не у комбата, — с издевочкой добавил Веревкин.

Чувствую — вся рота знает о нашем «треугольнике».

…Надо же, что сегодня увидел. Остряков часы ремонтировал.

Мамонова я искал. В учебный класс сунулся, Юрки нет. Хлопнуть дверью хотел — Острякова заметил. Сидит себе в уголочке. Поза какая-то у него странная. Догадался — над часами колдует. К уху поднес, прислушался, разочарованно вздохнул и снова стал ковыряться в корпусе.

— Степанов, ты? — спрашивает. А сам головы не поднимает.

Что отвечать-то?

— Я, конечно, кто же еще.

— Саш, будь другом. В тумбочке футлярчик лежит. Пинцет мне нужен.

Пожалуй, за все время нашего знакомства он впервые назвал меня по имени. Подобные нежности были не в духе сержанта, особенно по отношению ко мне.

Я без труда нашел кожаный футляр Острякова. Мы все знали, что в нем сержант хранит свой хитроумный инструмент.

Взяв в руки футляр, я не удержался от искушения открыть коробку. Чего там только не было! Большинство инструментов я видел в своей жизни впервые. Остряков никому не разрешал пользоваться этими необычными отвертками, пилками, пинцетами, щипчиками. Говорят, что этот «шанцевый» инструмент Остряков сделал сам. А какие у него руки! Вышла как-то у нас из строя кинопередвижка. Советчиков оказалось больше чем достаточно. Судили, рядили ребята, что с ней делать.

— Напрасно голову морочим!

— На металлолом ее пора. Отжила свое старушка.

— Выкрасить да выбросить!

Заместитель командира роты по политчасти лейтенант Костицын вспомнил об Острякове. Сержант в наряде в тот день был.

Остряков долго колдовал над установкой. Брови сержанта то сдвигались на переносице, то на губах его мелькало подобие улыбки, то вновь лицо становилось озабоченным.

— Списать — дело нехитрое, — раздумчиво произнес Остряков.

— Ну разве что из кинопередвижки пульверизатор сделать, — съязвил Пальчиков.

— Вы лучше помогите мне ее до мастерской донести, а там видно будет.

А недели через две мы смотрели учебный фильм. И трудно было себе представить, что блестящую теперь свежей краской киноаппаратуру мы приговорили когда-то к списанию.

…Вот какую штуку я заметил в армии. Не любят здесь лишних слов. Но если руки у тебя золотые и парень ты в общем-то ничего, то будь уверен, уважаемым человеком непременно станешь. А что Острякова у нас уважают, об этом и говорить нечего.

Вообще я часто думаю, как мы мало знаем друг друга… Присмотришься к человеку — и вдруг открываешь в нем что-то для себя неожиданное, словно ты вновь с ним познакомился.

Вот и Остряков. Назвал меня Сашей. Первый раз заговорил по-человечески…

Что это? Искреннее или показное? Может, я к нему придирчив?

— Тебя за смертью посылать, — заметил Остряков, когда я вновь вошел в учебный класс.

Маленькие золотые часики показались мне знакомыми.

— Ты что уставился? Не узнаешь, что ли? — спросил Остряков.

— Нины?

— Да вот отстают что-то. Посмотреть просила.

ЕЩЕ ОДНА ВЕРСИЯ

Аллейка молодых берез, которая начиналась почти у самого крыльца домика Кошелькова, успела полюбиться Никитину. Почти в течение всего дня она оставалась безлюдной и здесь, наедине с белоствольными красавицами, ему легче думалось.

Но сейчас тишина была нарушена говорливой стайкой ребятишек, возвращавшихся из школы. Два паренька вприпрыжку бежали за мячом. Одни из мальчишек, тот, что был повыше ростом, сильным ударом перебросил мяч через канаву, и мяч остановился рядом со скамейкой, на которой сидел Никитин.

— Дяденька, подайте, пожалуйста.

Никитин поднял мяч, хотел было бросить рукой, но вдруг что-то озорное, мальчишеское заставило Сергея Владимировича поставить мяч посредине аллейки, разбежаться и…

— Ого-го! — раздалось восторженно за его спиной. — Вот это удар!

— Дяденька, вы за какую команду болеете?

— За «Динамо», — рассмеялся Никитин.

Он подумал о