Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

И хотя Ольга Федоровна, женщина в общем-то ласковая и добрая, частенько ворчит на него за домоседство («вечно мужа никуда не вытянешь»), он чувствует, что она понимает его тоску по семье и нежелание с кем бы то ни было еще делить эти редкие минуты общения с детьми и женой.

Ольга Федоровна в такие вечера накрывала непременно в столовой, а не на кухне, требовала от Нины и от Кострова-младшего, как Витальку называли в семье (он и впрямь был — копия отца), чтобы те непременно были дома. Нине она обыкновенно говорила:

— Отец у нас гость. А твой Остряков вон дни и ночи здесь торчит. Ничего, подождет.

Нина всегда смеялась:

— Да почему же он мой? Он скорее папин.

Ольга Федоровна хорошо знала, что имела в виду Нина. Она и сама по-матерински любила этого сдержанного, немногословного паренька, к которому давно успела привыкнуть и считала своим.

У отца же с Виктором Остряковым были свои, особые «счеты»…

— Вообще-то, его я знал с месяц, — начал однажды свой рассказ Костров. — Но ходили о нем легенды. Да, легенды о том Острякове, — майор с наслаждением отпивает пахучий, настоенный на шиповнике чай, делает большую паузу, потом продолжает. — А постепенно с годами, веришь, Нина, стало создаваться такое впечатление, будто мы знакомы с ним были целые годы. Встретились мы с ним в Литве в сорок четвертом. У Мемеля, по-теперешнему Клайпеда. И вот отправился Иван в разведку и как в воду канул. Слухи пошли разные.

Владимир Петрович задумался.

— Да, разные ходили слухи… Героем называли…

И Нина, которая могла улавливать малейшие оттенки настроений на лице отца, замечала, как где-то в глубине глаз его скапливалось щемящее чувство тоски и непреходящей тревоги. Отец между тем продолжал:

— И — предателем…

Столько лет прошло, а Владимир Петрович вспоминал те события так, словно они были вчера.

— Освободила наша рота как-то безымянную деревушку. Смотрим, жители поправляют могилу. Подошли ближе. Гляжу, на холмике земли пилотка со знакомой меткой «И. П.». Я сразу узнал — Ивана пилотка… «Что за человек похоронен?» — спрашиваю, а у самого сердце вот так колотится!.. Жители сказали: «Солдат без имени и фамилии тут похоронен. Лютую смерть от немцев принял, а не назвал себя. Раненого его захватили…» Перехоронили мы Ивана в братскую могилу с воинскими почестями… А потом судьба меня с Виктором свела, — Владимир Петрович откинулся на стуле, помолчал, потом раздумчиво произнес:

— Виктор, чувствуется, в отца. Такой же настойчивый, твердый. Ты, Нина, имей в виду, морочить голову такому парню я бы тебе не советовал.

— Скажешь, папа. С Виктором мы друзья — не больше.

— Не поняла ты, дочка, меня.

— Все она отлично поняла, — вмешалась в разговор Ольга Федоровна. — Но ведь насильно мил не будешь.

Тень досады не исчезла с лица Кострова:

— Ну что ж, мое дело было вам сказать. Своей воли навязывать не собираюсь.

На какое-то мгновенье в комнате воцарилась тишина.

— Чай совсем остыл, а вы не пьете, — спохватилась Ольга Федоровна. — Ну-ка ваши чашки, свеженького налью.

Владимиру Петровичу показалось, что жена его о чем-то хочет спросить. И не ошибся.

— Ты знаешь, Володя, я все-таки считаю, что к Леонову тебе надо сходить.

— Что, Вера приходила? — вопросом на вопрос ответил Владимир Петрович. Он отодвинул чашку.

— И Вера приходила, и я тебя об этом прошу. Костров слишком хорошо знал свою жену, чтобы не придать ее словам никакого значения. И если она просила его за Леонова, то для этого у нее, видимо, были свои веские основания. Да он в общем и сам полагал, что в деле Леонова ему нужно лично хорошо разобраться, прежде чем дать ход его рапорту. Вспомнив об этом, Владимир Петрович от досады поморщился… Ишь какая молодежь пошла. Чуть что — рапорт. Разрешите уволиться! Да и кто подал, Леонов! Знаю же его как облупленного. Погорячился, точно погорячился… Ну, допустим, ему, комбату Кострову, по занимаемой должности положено чувствовать весь сложнейший механизм взаимоотношений в коллективе, влиять на формирование, способствовать созданию здорового микроклимата в офицерской среде. Но всегда ли он сам с достаточной ясностью знал, так ли, а не иначе, надо поступить в том либо другом случае?.. И его часто обескураживало то безошибочное чутье, с которым Ольга Федоровна угадывала назревающие конфликты. Особенно удивляла ее способность подмечать ускользнувшую от него деталь, которая становилась позднее важным звеном в цепи последующих событий.

…Где-то, кажется, у Бальзака, он прочитал о том, что тот, кто любит по-настоящему, не может объяснить причину своей любви. Но в глубине души Владимир Петрович не совсем был согласен с этим. Костров стоял на той точке зрения, что, наверное, кто-то и не умеет пересказать собственные чувства, но за что он, Костров, любит свою Олю, знает совершенно определенно. Со дня знакомства с ней, с первой минуты встречи Костров почувствовал, что в его жизнь вошло что-то большое и яркое.

…По стеклу сбегали крупные капли дождя. Они скапливались на перекладине облупившейся рамы и падали вниз, вызванивая что-то бесконечно грустное на жестяном подоконнике. Костров словно бы и сейчас ясно слышит этот звон, видит бегущие по стеклу струи дождя.

Совершенно пустая комната со сладковатым запахом сырости. Два чемодана на полу и женские руки, проворно расстилающие на одном из них детское одеяльце. Костров стоит рядом. Счастливый и совершенно растерянный, осторожно прижимает к груди живой, кричащий комочек. А в голове какой-то сумбур мыслей: «Как? С чего начинать?..»

И спокойная, удивительно по-домашнему сказанная молодой женой первая фраза в этой неуютной комнатушке:

— Володя, а чайник-то уж, наверное, закипел?..

Потом были другие квартиры в других гарнизонах, на полупустой земле и в больших шумных городах. Была учеба в Ашхабаде, затем в Москве. Повышения по службе и бесконечные перемещения. В походной жизни все тяжелее становился семейный багаж. И чем более удлинялся этот путь, тем для Кострова прекраснее и мужественнее звучала фраза: «Володя, а чайник-то уж, наверное, закипел?..» И, может быть, именно тогда он еще острее почувствовал любовь к Оле…

Женская рука потянулась к чайнику. И, как внезапная вспышка, у него перед глазами — глубоко вытатуированный пятизначный номер: 83034…

Ночью тридцать четыре узницы совершили побег из концлагеря. Наутро взбешенные эсэсовцы методично расстреливали каждого, у кого последними цифрами номера были 34.

— Тебе надо жить, девочка, — сказала Оле медсестра Катя, которая по возрасту была вдвое старше своей юной подруги. — Я тебя спасу…

Тогда до Оли еще не дошел