Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

смысл слов фронтовой сестры. Она с ужасом догадалась, что Катя спасает ее ценой своей жизни, когда фашист выкрикнул Олин номер… Девушка отчетливо видит каждую цифру, на руке Кати. Заметил ли этот немец?.. 83-0-3-3.

Белова вдруг отбрасывает в сторону эсэсовца… Овчарка с остервенением рвет полосатый лагерный халат. Рывок — и женщина и собака падают на проволоку. Лязг лопат на какую-то минуту умолкает, и лица узниц освещает мгновенная вспышка…

Молодая женщина бережно разглаживает расстеленную на чемодане пеленку. Он знает: именно на этой руке страшные цифры — 83034. …Тридцать четыре. Тридцать третий сгорел на проволоке в Освенциме.

— Слушай, совсем забыла, Дуся мне тут сунула что-то. Знаешь, сам — мастерица она на пироги.

Оля проворно развернула узелок, и комната сразу наполнилась аппетитными запахами домашних пирогов.

— Да мы тут. Володя, целую пирушку устроим. Как ни говори — новоселье…

Хорошо знакомым ему движением Оля повернулась, чтобы выложить еду на стол. На мгновение остановилась: а где он, стол? Костров почувствовал себя очень неловко, будто он был виноват перед ней за эту пустую, неуютную комнату, облупившийся подоконник, чадившую лампу, за весь этот неустроенный, полупоходный быт, за стол, которого не было.

— Ну что, Володька, стоишь? Двигай кресла к столу, — озорно произнесла Оля, ногой пододвинула чемодан ближе к табуретке, на которой уже успела разложить тогда ему показавшиеся удивительно вкусными яства.

И, пожалуй, в ту минуту он впервые поверил: будущее у них не столь уж неопределенно и тревожно. В дом вошел не только человек, которого он любил, но и большой, настоящий друг. Тем более, Костров понимал, что значило для Оли с ребенком пребывание в глухом таежном гарнизоне.

Скрипнула дверь.

— А вот и кровать принесли, — бодро сказал Костров.

— Товарищ лейтенант, вас срочно вызывает командир роты, — неожиданно раздалось за спиной Кострова.

Розыск, в котором участвовал Костров в ту ночь, ничем не отличался от десятка других подобных заданий, которые довелось ему выполнять. Но он прекрасно понимал, что значил этот розыск для Оли. Первый для нее…

Болото. Под сапогами — вязкая жижа. Тревожный лай собак. Силуэты деревьев кажутся причудливыми великанами, ставшими на защиту… На чью защиту? Его или тех, других, в розыск за которыми он отправился, может быть, не на один день.

Но впервые за свою офицерскую службу он думал в ту ночь о ней. О ее одиночестве.

Одиночество… А его, по сути, и не было. Были заботы, начавшиеся с первой минуты пребывания в гарнизоне, и хорошие люди, приходившие в их гостеприимный дом.

Пришел молчаливый старшина. Прибил вешалку и так же молча ушел. И только после его ухода она обнаружила бидон парного молока. Потом не в меру разговорчивый писарь притащил железную кровать и, устанавливая ее, рассказывал Ольге о нравах местных жителей. Забежал санинструктор справиться о здоровье малышки и надолго оставил после себя терпкий запах каких-то лекарств.

Наверное, в первый вечер после своего возвращения Кострову следовало бы напрочь выбросить из головы и это болото, и монотонность дороги, и неожиданность, уже переставшую быть неожиданностью. Наверное, следовало бы говорить о любви, о стихах или просто молчать.

Но Оля не хотела молчать. Ей не терпелось узнать о каждой минуте, о каждой секунде своей первой разлуки с ним. И он был вынужден рассказывать о том привычном, незначительном, с его точки зрения, что, как он догадывался, теперь составляло содержание не только его, но и ее жизни. Но рассказывал жене сдержанно. Она, конечно, догадывалась, что он многое от нее скрывает, многое недоговаривает. Но делала вид, что всему верит, ни в чем не сомневается. И лишь через много лет она скажет:

— Ты, Володя, напрасно таишь от меня. И я догадываюсь, почему…

Костров надолго задумался, перебирая в уме быстро набегающие воспоминания…

Ольга Федоровна прервала молчание:

— Совсем забыла. Дуся тебе привет передает. Открытку прислала.

Дуся…

Двести метров, сто пятьдесят, пятьдесят до моста. Оля перехватывает Дусин взгляд.

«Пора…»

Оля на минуту задерживает шаг. Сейчас они поравняются с мостом. Нужен один миг, чтобы вырваться из колонны и упасть в воду. Еще несколько дней тому назад узницы облюбовали место — у начала второго пролета. Вести прицельный огонь отсюда невозможно, а до соседнего спасительного берега сравнительно недалеко.

— Пора! — шепнула Дуся. Две фигуры в полосатых халатах одна за другой бросились через перила моста…

Их поймали через пять суток. Били с изощренной жестокостью. Затем несколько часов в ожидании расстрела они провели в каком-то сыром, холодном подвале.

Первая мысль, которая пришла к Оле вместе с возвращающимся сознанием, — скрыть свою фамилию, не говорить, что они с авиационного завода, а убедить немцев, что обе — из разбомбленного на днях эшелона.

Потом Освенцим…

Погибли сотни тысяч. Но в изможденном худеньком теле Оли жила неистребимая воля к жизни и победила смерть.

Вот эта воля к жизни и поразила тогда сержанта Володю Кострова, который был в числе тех, кто освобождал узников Освенцима.

Вспоминая так быстро промчавшиеся годы, Владимир Петрович мог бы сравнить свои отношения с женой с ценным камнем, который со временем становится все дороже и дороже.

Сейчас, даже закрыв глаза, он чувствовал каждое ее движение. Потому что за минувшие два с половиной десятка лет он и Оля стали чем-то единым целым. Она жила, обогащая собой и его жизнь.

* * *

Ольга Федоровна подходит к серванту, достает любимый сервиз и, разливая чай, возвращается к своему вопросу:

— Нина собирается сегодня к Матвеевне заглянуть. Звонила, очень просила приехать. Может, пройдемся? Уж больно погодка нынче хорошая… Кстати, Вера заходила.

— Вот с этого бы и начинала. А то гулять зовешь, нет, чтобы сразу сказать, что к Леоновым затащить хочешь. Что там у них? — равнодушно спросил Владимир Петрович.

«Неужели и Оля узнала о рапорте Леонова? Не должна. А впрочем, чем черт не шутит!»

— На пироги звала.

— На пироги, это хорошо. С чем пироги-то?

— А вот придешь — узнаешь. — Ольга Федоровна заговорщически улыбнулась. — Ты ведь у Леоновых, поди, месяц не был.

Владимир Петрович не раз и сам собирался заглянуть к Леонову домой. В кабинете с ним разговора не получилось. Комбат пытался вызвать лейтенанта на откровенность, но чувствовал, что расположить его к себе не может.

«Интересно, что Леонова удручает? Что его побудило написать рапорт?..» И вот сейчас где-то в глубине души даже обрадовался представившейся возможности посетить молодого офицера…

«Может, у него с Верой что не ладится? Хотя, пожалуй, жена давно бы знала об этом», — подумал он.

Небольшой поселок, в котором жили офицерские семьи, состоял из нескольких уютных одноэтажных домиков, толпившихся