Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

пошёл к яранге. По пути его нагнала Тэмнэ и подставила свою руку, чтобы он мог опереться на неё. Старик не стал прогонять женщину: чувствовал он себя действительно неважно. Словно воздуха не хватало. Мимо пробежала Кейнеу. Обогнала, приостановилась. Ринтелин махнул рукой, чтоб бежала дальше. Ему неприятно было осознавать, что люди видят, что ему нездоровится; он не хотел, чтобы его считали слабым. Не нужна ему их жалость. Тельмуургин остался на берегу вместе с мужчинами; может, хотя бы он не видел ничего?

Тэмнэ подвела мужа к яранге, откинула шкуру, заслоняющую вход, помогла разуться в чаттагине, протолкнула в натопленный полог. «Когда натопить успели?» – удивился Ринтелин, оглядываясь вокруг.

Кейнеу, сидящая у очага, предложила ему мясной отвар. Ринтелин хлебнул немного, затем отодвинул горшок. Тэмнэ помогла ему стянуть через голову парку. Охая, Ринтелин залез прямо в штанах под одеяло.

Немного позже снаружи вновь послышались голоса: это люди шли на праздник в ярангу сына Ринтелина – добытчика белого кита. Заглянул Тельмуургин. Прошёл к очагу, посмотрел на лежащего Ринтелина.

– Уже голову повесили над очагом. Твой сын просит, чтобы ты зашёл. Сейчас праздновать будут, пировать, – сказал он, озабоченно покусывая губы.

«Должно быть, заметил что-то». – Ринтелин попытался сесть, но голова закружилась, и руки предательски подогнулись – он вновь упал на постель.

– Да, лучше тебе отдохнуть, – пробормотал Тельмуургин, продолжая всматриваться в слезящиеся глаза Ринтелина. Он потоптался ещё немного, глядя то на покрытое испариной лицо друга, то на женщин, молчаливо занятых обычными домашними хлопотами, повздыхал и удалился.

Ринтелин был рад его уходу: присутствие рядом всё ещё полного сил Тельмуургина его угнетало. Ещё и женщины здесь: начнут сравнивать его с гостем.

Пришла Ыттынеут. В тёмных глазах её сверкал огонёк веселья. Она поманила к себе Тэмнэ. Ринтелин из-под опущенных век наблюдал, как женщины вполголоса разговаривают. Тэмнэ оглянулась на мужа, и Ринтелин притворился спящим. Тогда обе женщины, неслышно ступая, вышли из яранги. У очага осталась только дочь старика; она латала какие-то швы на штанишках своего младшего брата. Ринтелин зевнул, повернулся на бок, лицом к огню. Дочери он не стеснялся: она всегда понимала его. Видя, что он не спит, Кейнеу поднесла ему миску с травяным отваром. Ринтелин отхлебнул горького питья и зажмурился, потому что из глаз выбило слёзы.

Из яранги сына доносился шум всеобщего веселья: там хозяева стойбища и их гости справляли праздник встречи белого кита. Ринтелину страшно захотелось пойти туда, но пойти туда он хотел в ином виде: здоровым и крепким, таким как Тельмуургин, а не старой, сопливой, задыхающейся от кашля развалиной, каким являлся на самом деле. Кому нужен на празднике дряхлый больной старик? Поди, даже родной сын будет стыдиться его. Ринтелин с помощью дочери сел, задрал голову, уставившись на дымоход, и стал ловить звуки, что возвещали о большом веселье, происходящем по соседству. Кейнеу робко посмотрела на отца. Ринтелину показалось, что в её взгляде сквозит жалость.

– Уходи! – буркнул он, и девушка, зная, сколь крут он бывает, торопливо покинула полог; через мгновение Ринтелин уже слышал её семенящие шажки по щебнистой земле.

Из яранги сына неслось многоголосое нескладное пение.

Ринтелин склонил голову и обхватил плечи руками, начал покачиваться из стороны в сторону в такт достигавшего его слуха пения. Он знал, что оно будет длиться долго: весь день и почти всю ночь – до тех пор, пока вконец измождённые люди будут уже не в состоянии ни петь, ни шевелиться, когда глаза их уже не смогут смотреть и закроются. И, пока они будут пировать, Ринтелин будет сидеть в своей яранге совершенно один, завидуя им и ругая себя за то, что стар, и духов – за то, что источили болезнями его тело.

…Уже ночью Ринтелин проснулся и опять услышал пение. Только голоса были уже не такими громкими, как днём, и песня превратилась в монотонное завывание, которому вторила какая-то собака. Ринтелин зажёг жирник от тлеющего в очаге уголька и осмотрел полог: никого не было. «Должно быть, грибов наелись и заснули у сына», – решил он. Старик пошарил в углу, нашёл дрова и развёл огонь; в пологе было промозгло и сыро. Завернувшись в одеяло, он подсел поближе к горячему пламени и вытянул над ним руки, пытаясь захватить ладонями побольше тепла. «Наверное, Ыттынеут с Тельмуургином», – подумалось ему, на лбу залегли глубокие морщины, дрогнула нижняя оттопыренная губа; узор татуировки на щеке стал извиваться вместе с оранжевыми бликами огня. Что ж, раз таков обычай – так тому и быть: Ринтелин чтит обычаи предков и покажет себя хорошим хозяином, которому ничего не жаль для своего гостя, даже любимой жены. Пусть потом Тельмуургин рассказывает в своём стойбище, какой почёт оказывал ему Ринтелин. Всё это даже к лучшему. И совсем не так страшно, как думалось прежде. Люди будут ещё больше уважать Ринтелина.

А что до этой негодницы Ыттынеут, то он ей ещё покажет: будет с утра до ночи мять ровдугу в холодной реке! Ей не отвертеться, как Хегигишу. Она ещё позавидует бестолковому пурэлу!

Уже засыпая, Ринтелин услышал, как собаки, сидящие на привязи, вдруг дружно залаяли, стали с хрипом рваться в ночную темень. А из яранги сына по-прежнему слышалось заунывное бормотание да отрывистые, какие-то неверные удары бубна.

Часть третья

1

Издревле народ айну держал в неволе медведей. Их приносили в котан совсем маленькими, помещали в загон из жердей и брёвен, сытно кормили и поили. А когда медведь подрастал, набирался сил и уже походил на вполне взрослого зверя, его умертвляли, чтобы он вознёсся к своему покровителю – Нипури Коро Камуи – и вновь вернулся на землю.

Держали медвежат и в котане рода Косатки. Сам ниспа Яйенкур растил медведя, когда Канчиоманте был ещё безусым юнцом. Вместе со сверстниками подкрадывались они к загородке, где находился медведь и, протягивая между жердями руки, пытались дотронуться до него, чтобы через прикосновение к ним перешла сила большого зверя. Медведь, обычно благодушный, начинал злиться, рычал, бросаясь на ограждения, на шум из хижины выскакивал Яйенкур. Потрясая в воздухе кулаками, он ругался, и мальчишки бросались врассыпную. Канчиоманте любил наблюдать за медведем. Он находил, что тот своими повадками во многом походил на человека: медведь был всегда готов сытно и вкусно поесть, ему нравилось плескаться в деревянном корыте, которое ему ставили для питья. Часто Канчиоманте видел, как зверь, разморённый послеполуденным зноем, лежит на спине, привалившись головой к жердям, подставив солнцу толстое брюшко. И радоваться молодой медведь умеет как человек: раскрывает клыкастую пасть, встаёт на задние лапы, передними перебирает перед собой, урчит, словно щенок. А какой он попрошайка! Завидев ещё издали возвращающихся из леса