Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

У самых деревьев из земли торчала пара столбов с раздвоенными вершинами, под которыми были постланы плетёные циновки, усыпанные стружками-инау. Сюда и подтащили мужчины огрызающегося медведя. По знаку Яйенкура женщины поставили перед ним корзины и миски, наполненные различными вкусностями. Зверь потянулся к ним, и его угрожающий рык перешёл в утробное ворчание, которое, когда он начал вкушать угощение, сменилось довольным урчанием. Зверь жадно хватал принесённую ему пищу, потому как с самого утра его не кормили. Теперь он уже не злился на людей, не вырывался из пут, и охотники получили короткую передышку.

Вперёд снова вышел Яйенкур и возвёл руки к горным вершинам, проступающим между деревьями. Затем оборотился к медведю и заговорил. Люди умолкли и напряжённо слушали. Ниспа говорил о праведной жизни, которую вели все собравшиеся, об их больших трудах и успехах, передавал наказы умершим предкам, которых медведю предстояло совсем скоро увидеть; говорил, какого пути ему надлежит придерживаться, чтобы поскорее добраться до дома Нипури Коро Камуи и передать великую благодарность айнов высшему божеству. Медведь, громко чавкая, смотрел на Яйенкура затуманенным взглядом и кивал большой широколобой головой, будто подтверждая всем своим видом, что понимает витиеватую речь ниспы. Канчиоманте показалось, что мохнатый что-то ответил Яйенкуру, когда из его пасти вырвался какой-то сдавленный звук. Значит, медведь не держит зла на людей и покинет Средний мир с лёгким сердцем. Происходящее вдруг увлекло Канчиоманте, и он позабыл о своих сожалениях о судьбе зверя: медведь совершит переход, который ему предопределён, и никто не вправе отказать ему в этом. Пришло осознание, что это необходимо и неизбежно. Канчиоманте откинул все сомнения.

Когда многоуважаемый Яйенкур окончил свою речь, вперёд вышел Камуире-куру с луком в руках. Он встал против зверя, поднял оружие. Охотники, удерживающие медведя, натянули петли, заставляя его повернуться боком к стрелку. Хищник снова недовольно заворчал. Камуире-куру вынул из колчана бамбуковую стрелу и приставил её к тетиве. Люди замерли на местах, даже дети, раскрыв рты, глазели на Камуире-куру, боясь пропустить главный момент праздника. Яйенкур нервно покусывал кончик длинного уса, переводя взгляд с торговца на медведя и обратно. Канчиоманте затаил дыхание: удастся ли дяде с первого выстрела поразить зверя в самое сердце? Если вдруг промахнётся, это омрачит праздник, хотя ничего непоправимого, в общем-то, не произойдёт – придётся вслед за медведем отправить Нипури Коро Камуи искупительную жертву – какую-нибудь собаку, чтобы задобрить бога и успокоить дух медведя. Камуире-куру казался несколько взволнованным, хотя всем было известно, какой он искусный стрелок. Лицо его покрылось испариной; кончик языка скользил по нижней губе. Люди боялись пошевелиться, чтобы невзначай не помешать ему.

Камуире-куру закрыл левый глаз, прицелился. Затем опустил лук, поглядел под ноги, отошёл на два шага в сторону; снова поднял оружие, передёрнул плечами; стал медленно оттягивать тугую тетиву. Медведь вновь потянулся к угощению. Над поляной нависла тревожная тишина.

Сердце Канчиоманте бешено билось в груди: ничего, кроме его стука, он не слышал: шум речных порогов точно слился с тишиной, а птицы, щебетавшие в прибрежных кустах, смолкли. И люди, и деревья, и духи – все ждали выстрела Камуире-куру.

И дядя Канчиоманте не подвёл их ожиданий: его стрела угодила точно в цель. Медведь дёрнулся, попытался отпрыгнуть в сторону, но охотники удержали его на месте. Медленно зверь начал оседать на траву. Вскоре дыхание его затихло и лапы бессильно вытянулись.

Удачливого стрелка тут же обступили со всех сторон и начали хвалить его меткость и силу. Камуире-куру широко улыбался и вежливо отвечал на похвалу. Тем временем несколько охотников приступили к разделке туши убитого медведя. Когда шкура была снята, а мясо разрезано на куски, женщины развели костры и стали поджаривать его. Дети с визгом носились вокруг своих матерей, стреляя из игрушечных луков: сейчас каждый их них хотел быть таким, как знаменитый Камуире-куру, поразивший медведя с первого выстрела. Канчиоманте прохаживался по селению с высоко поднятой головой: ещё бы! – ведь никто иной, как его дядя, был главным героем дня; именно к нему было приковано всеобщее внимание. Мужчины всё ещё обсуждали его выстрел, а женщины украдкой поглядывали на него, занимаясь приготовлением пиршественной еды.

Когда угощение поспело, Яйенкур, хозяин жертвенного зверя, поделил мясо между сородичами и приглашёнными: никто не был ущемлён, каждый получил по доброму куску. Вместе со своими гостями Яйенкур удалился в хижину, где уже стояли наполненные хмельной брагой сисамские пиалы. Канчиоманте проводил отца и дядю до самых дверей хижины ниспы, а потом побежал в дом матери.

После пира женщины тщательно собрали все кости и завернули их в шкуру. Все снова высыпали из своих хижин и шумной процессией пошли к лесу, где в укромном месте припрятали останки медведя. После жертвоприношений люди вновь вернулись в котан.

До вечера в селении было тихо: считалось, что крики и шум могут помешать духу убиенного зверя найти дорогу к своему божественному покровителю, тогда Нипури Коро Камуи рассердится и обратит свой праведный гнев на людей, из-за которых его сын не смог отыскать верный путь.

Но люди всё равно продолжали пировать и пить пенистую крутую брагу, дабы вместе с ними пресытился и дух покинувшего Средний мир медведя.

А в хижине Яйенкура веселье продолжалось ещё два дня после убийства четвероногого приёмыша ниспы. Всё это время ни Камуире-куру, ни отец не показывались у очага матери Канчиоманте: слишком много новостей требовалось выложить, слишком много нужно было услышать из уст тех, кто прибыл издалека. Всё это время, пока они пользовались гостеприимством Яйенкура, мать, сидя на тростниковой циновке, ткала на станке белое полотно для нового халата своему брату, с которым вскоре должна была снова расстаться. Унылым был и Канчиоманте, наблюдавший за её работой: он думал об ушедшем медведе, о скором уходе в новое путешествие дяди и, вглядываясь в чёрный проём окна под самой крышей, мечтал о море…

…Ему опять приснился всё тот же сон. Снова он брёл сквозь зелёную чащу, пропитанную утренней влагой и пронизанную острыми солнечными лучами; снова вдыхал густые ароматы зрелого травостоя, пихтовой хвои и мхов; слышал щебетание пробудившейся пернатой мелюзги и жужжание вездесущего гнуса. Вновь свежий ветерок проникал под аттуси и щекотал спину и шею. Опять повстречался он с лягушкой, пригревшейся на замшелой зелёной коряге. Говорливый, звенящий поток, окатанные глыбы и галечник, шуршащий под ногами, густой черёмушник, тихая заводь, чёрные спины отдыхающих в ней рыб; изливающийся сверкающим каскадом ручей, колышущиеся белые стружки инау, шёпот незримых «хозяев» реки и леса в пышной листве над головой; возня бурундуков среди травяных кочек; хлёсткие