Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

удары скользких рыбьих хвостов по камням; отполированное ладонями крепкое древко верной остроги… Он снова был там. Наслаждался чарующей чистотой ясного утра, безмятежностью лесов родного острова. Только здесь, в родовом ивору, его собственном ивору, он по-настоящему радовался жизни и ощущал завораживающий покой вечности. Здесь он родился, здесь явился к жизни и его отец; здесь жили и умирали бесчисленные поколения родовых предков. Как леса, реки и горы принадлежали роду Косатки, так и сами люди принадлежали этому острову. И Канчиоманте тоже был мельчайшей частичкой этого мира, неотъемлемой его составляющей. Люди и остров были одним целым. А их остров, вместе с многими другими, составляли исконную страну народа айну – Айнумосири. Канчиоманте сам и его дух принадлежали Айнумосири.

Как же случилось так, что он покинул пределы своей страны, где вошёл в эту жизнь и где ему надлежало найти успокоение в конце пути, отмеренного человеку богами? Почему вышло так, что он ожидает лютой смерти от голода или болезней в Стране Мрака, не в силах помочь себе, доживая, быть может, последние дни с какой-то призрачной надеждой увести лодку у «шитых лиц», на которой можно попытаться добраться до земли своего народа? Но не обманывают ли они сами себя? Есть ли эта надежда? Не является ли это всего лишь жалкой попыткой оттянуть свой конец? Скоро зима, а они так далеко от Айнумосири, даже до Цупки, где обитают их соплеменники, путь неблизкий. Так есть ли надежда?

Зачем к нему всё время приходит один и тот же сон? Почему ему всё время снится Айнумосири, если ему суждено умереть здесь, в стране Вечной Ночи? Неужели это духи издеваются над ним, смеются над его бессилием, зная уже наперёд, что он, все они, обречены? О, духи, как вы коварны! Сколь беспощадны ваши насмешки. Только духи и будут свидетелями их смерти; некому будет похоронить их и пролить слезу по их неуспокоенным душам. Они безвестно канут в Вечность. И только злые духи Страны Мрака будут знать, где белеют их обглоданные волками кости… Такой ли судьбы он хотел, оставляя родной котан? Почему покровители не предостерегли его и отпустили на верную смерть? Было страшно и как-то непривычно осознавать, что он больше не увидит ни родного острова, ни своих близких.

От отчаяния хотелось вцепиться пальцами в покрытую мхом дерновину и рвать, рвать, рвать!.. И вот опять он видит дремучие леса своей родины, слышит пение птиц, ощущает студёный холод искристых струй потока, стиснутого валунами, на которых повисли клочья белёсой пены; свешиваясь к воде, вдоль берега топорщится резной папоротник; подрагивая пушистым хвостиком, на валяющийся в траве сук взбегает полосатый зверёк, сжимая в передних лапках какой-то орех.

Почему, почему мысли его всё возвращаются в это место, где он с детства бил рыбу, сидя подле отца на нагретом солнцем большом камне? Почему, когда он стоит у последней черты, память возвращает его к счастливым временам, в которых не было ни тревог, ни печалей? Сейчас следовало бы думать о том, как, обманув злых духов, спасти себя, а он не может отрешиться от прошлого, попусту мучается, зная, что никакие воспоминания не способны перенести его наяву через море в отцовский котан.

«Зачем зовёшь ты меня, Мать-земля? Зовёшь, когда знаешь, что суждено мне погибнуть в Стране Мрака, когда душе моей уготовано вечно скитаться под холодным небом по пустынным каменным холмам, не находя приюта и сострадания…» – снова и снова вопрошал юноша.

Сидя за выступом скалы на склоне пологого холма, Канчиоманте, обуреваемый мрачными думами, вглядывался вдаль. Он не жаждал увидеть здесь никого: даже олени – и те, после их удачной охоты, куда-то подевались. Он даже не верил, что здесь вообще могут жить люди. А те следы стойбища, что они вместе с Нибури и Панысем рассматривали вчера на берегу реки, казались теперь не столь явными. «Не могут жить люди в таком месте», – твердил он себе, обозревая унылую равнину, купающуюся в негреющих лучах полуденного солнца. Кроме духов, да ещё оленей, тут никого не встретишь. Напрасно он сидит, хоронясь за скалой: от кого прятаться? Рассказы Человека-Инуита о кровожадном народе «шитых лиц» представлялись небылицами. Да и сам Человек-Инуит – кто он? Не посланник ли духов, из зависти решивших сгубить славного Камуире-куру, о котором говорили во всех селениях, а вместе с ним и его спутников в назидание всем, кто осмелится бросить вызов судьбе и решится, в погоне за богатством и славой, покинуть пределы изведанного мира; не они ли подослали своего собрата, придав ему человеческий облик, чтобы он заманил презревших опасности айну на верную смерть? Неужели всё, что говорил Человек-Инуит о северной стране, – просто выдумки, скрывающие под собой коварные замыслы духов?

Канчиоманте злился на своего дядю, из-за которого очутился в этой затерянной на краю света земле, на упрямого Нибури-эку, который заставил его отправиться в дозор, на застенчивого Паныся, за то, что он с рабской заискивающей покорностью отзывался на всякое повеление своего хозяина. Неужели все они действительно верили, что им удастся обнаружить «шитых лиц» и украсть у них лодку, неужели считали, что эти люди существуют по-настоящему? Вот равнина – голая и пустая: куда ни гляди, сколько ни всматривайся – ничего здесь нет и никого. Камуире-куру, Нибури-эку и Панысь думают, что здесь им грозит опасность от людей. Но людей-то нет. «Шитые лица» – это сказка, рассказанная Человеком-Инуитом. А сам Человек— Инуит? О нём знают не многое. Может, он просто всё выдумал. Скитается по земле и не знает, чем занять себя. Повстречал Камуире-куру да напридумывал невесть что. А потом взял и умер.

Нелепица какая-то получается… Канчиоманте стал ковырять одним концом лука сырую землю, в сторону отлетали кусочки пожухшего мха. Он сосредоточенно думал. Лицо его было сумрачным и злым. Сидя здесь, он чувствовал себя глупо. Представить только: сидит на холме человек в доспехах, с оружием в руках, смотрит вокруг, выискивая врагов, а на самом деле вокруг никого нет на многие-многие дни пути. Наверное, боги этой затерянной страны смеются сейчас над ним, смеются, надрывая толстые животы.

Он задрал голову к небу. Солнце стояло высоко. Ему ещё долго сидеть здесь, пока его не подменит Нибури-эку. Панысь ушёл совсем недавно. Теперь отсыпается небось, свернувшись, как собака, возле очага. А Нибури, наверное, точит наконечник своего копья. Канчиоманте усмехнулся: «Точит наконечник против врагов, которых и нет вовсе!» Камуире-куру сидит против него и говорит о том, как лучше всего увести лодку: как подкрасться незамеченными к стану «шитых лиц», как снять лодку с сушил… Должно быть, меч свой