Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Насытившись, начали натаскивать сушняк, чтобы всю ночь поддерживать костёр, отгонять мошку и комаров, отпугивать злобных лесных зверей — кроме медведей водятся рыси, а бывают и волки, которых, вне сомнений, привлекает обилие всевозможных копытных.

Ночь прошла спокойно, если не считать единожды встревоживших тех, кто не успел уснуть — услышали мощное уханье: у-гу-ух! — это кричал филин-самец. Его крик прокатился по распадку и затих.

— Кто это? — вскочил от дремоты Устинов.

— Филин голос подал — пугач местный, — пояснил Окулов.

— Надо ж, действительно пугач, — удивился Устинов.

— Вы не слышали, как весной филины орут, бывает, лают словно собаки, особо если у гнезд их кто встревожит. А вообще птица красивая, глаза яркие, большие, круглые, а оперение серое с разными оттенками. Охотник что надо! Не только зайцев и уток ловит, и мышами не брезгует. Клюв орлиный, когти длинные острые. В жертву вонзит, вцепится, считай, конец ей, клювом раз, другой долбанёт, и дух вон, с норовом птица.

— На людей-то не кидается? — уточнил полицейский.

— Нет, они бросаются тогда, когда к птенцам кто приближается, тут уж могут крыльями захлестнуть или поклевать по макушке, не так чтоб прямо, но дают знать — иди прочь!

Спали вокруг очага, подстелив под себя лапник, а поверх накидки, костёр поддерживали Севастьян, Сушков, Сохин, Окулов, Роткин и Мымрин по очереди по часу, но все успели выспаться, восстановить силы и бодрость. Устинов как завалился с вечера, так и не просыпался до утра, а лишь иногда ворочался и похрапывал. Севастьян, глядя на спящего полицейского, удивлялся его беспечности: «Ну и ну, с такой Государевой стражей можно всё проспать, увози золото куда желаешь, вези в любом направлении, а там ищи ветра средь сопок, крепко надеется на нас — уверен, мы не те люди, чтобы сотворить недоброе, вот и дрыхнет, как медведь в берлоге».

Животных развьючили для отдыха, но оставили всех на длинных поводьях, достаточных, чтобы пощипать подножный корм. Вьюки, в которых находилось золото, сложили в одно место, ближе к костру, они были на виду всех, и дежурившие у огня не спускали с них глаз. Хотя каждый думал: да куда они денутся в такой глуши и скоплении столь народу, да ещё вооружённого ружьями? Целому разбойному отряду отпор дать можно!

Окулов вкратце поделился с Севастьяном о делах на прииске Вознесенском. Оказалось, работают на пяти промывочных приборах, золото хорошее, такое он видит впервые — много подняли самородков разной величины и весом, но в основном россыпное, как и на прииске Спасском. Старатели разные, иные глядят на металл с завидными глазами, и не понять, о чём думают. Кто о добром заработке при таком намыве, кто и с умыслом, украсть бы с бутары какой самородочек. Но побаиваются, хотя где ж за каждым усмотришь, коль такие работы развернули, а порода везде золотоносная. Поведал и о двух партиях от других иркутских купцов, побывавших у них на прииске и далее направившихся на поиски новых месторождений. Говорят с уверенностью, мол, раз на Хомолхо открыли богатое золото, то оно и на других речках должно быть. Очи горят у них, словно очумелые, знать, хорошие деньги пообещали им, коль обнаружат, карты Олёкминского округа при них имеются, бумаги с печатями при себе разрешительные держат.

— Кто их знает, так это или не так, а золото и на самом деле всё ж и ещё есть где, — заключил Окулов.

— Трубников с Рачковским уверяли, да и Миронов и Тихомиров не исключают, вполне золото имеется и в других поймах речек и ключей, а их великое множество, ищи только, — согласился Севастьян.

К середине июля, как и планировали, отряд достиг Олёкминска. Через день прибыли доверенные лица купца Трубникова и советника Рачковского, с ними были четверо казаков. Задержавшись на один день, они, не откладывая, наняв два больших каюка с гребцами, отплыли вверх по Лене — запаслись продуктами и погрузили приисковый драгоценный металл. Поражались богатому намыву, не верилось, что столь много можно добыть золота за половину сезона, есть чем порадовать и удивить хозяев промыслов.

Окулов и Перваков закупали провизию и всё необходимое для таёжного приискового быта, затаривали в мешки, приводили в порядок конскую упряжь, и лошадей, наконец-то здесь на селе отведавших овса, в речке смыли мыльной пеной и с мочалками с них пот, отчего животные довольно мотали головами и фыркали.

Екатерина пришла на речку и смотрела на купание лошадей, а Севастьян меж делом кидал на неё взгляд и улыбался, несколько раз подхватывал сложенной ладошкой пригоршню воды и метал в сторону девушки. Екатерина не вскакивала и не убегала, а заразительно смеялась, грозилась облить его при случае целым ушатом.

За два дня, что Севастьян побывал на селе, осмотрел свой дом, поправлять было нечего, будущие тесть и тёща, как и обещали, присматривали за нехитрой усадьбой, и это было заметно. В доме горячую еду не готовил, кипятил воду, заваривал травами и пил только чай, питался по настоянию матери Екатерины у Тереховых. Марфа Ильинична каждый раз не знала, куда усадить гостя, всё ублажала его то наваристым бульоном с мясом, кашей, то блинами, Фёдор Лукич же предлагал испить наливку, хотя сам и не употреблял алкоголь, но для гостей держал. Севастьян наливал мало, лишь пригубить.

— Ну, из нас пьяницы не выйдут, одну кружку за месяц вряд ли осилим, — смеялся Терехов.

— И слава Богу, что так не случится, во всём меру соблюдать надобно, — отвечала на то Марфа Ильинична.

Мало, но достаточное для ласковых слов время провели меж собою Севастьян с Екатериной. Но они знали, впереди свадьба и вся их дальнейшая совместная жизнь. Катя трогала огрубевшие руки жениха и удивлялась их жёсткости, но одновременно ощущала их тепло и нежность, если он прикасался ими к её щекам. Севастьян рассказывал любимой, какова жизнь на прииске, как добывают золото, о людском настрое, о случае, когда медведь задрал молодого оленя у посёлка старателей, как в ночи его учуяли и остановили собаки, как втроём настигли и наказали зверя.

Слушая, Катя вдруг как встрепенулась:

— Севастьян, за день, как тебе появиться, сон странный привиделся, иду я по лесу и вижу мужика, шагает, озирается, не хочет, чтобы его заметили, вроде как крадучись продвигается. Пригляделась, а это кто бы ты подумал?

— Кто? — без особого интереса спросил Севастьян, он никогда не придавал снам особого значения, они пусты и обманчивы, часто приводят людей в заблуждение, и помнил слова матери: «Мы, Сева, христиане, и Господь говорил чрез святых — не гадай по снам».

— Лаптев, Степан Лаптев. И чего его образ возник,