Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

поднимали, а оглядевшись, клали в карман штанов, и снова и снова повторяли примитивную промывку. И что удивительно, она давала свои результаты — карманы мало-помалу наполнялись, чуть оттягивались, благо тому способствовала поистине золотая жила, на которую наткнулась бригада. Это было некое западение в скале, и золото как бы скатилось в эту ямину, а его веками присыпал пустой песчаный грунт. Если встречались такие места, Миронов и Тихомиров заставляли тщательно выскребать и зачищать голиками{13}. Да и вообще породу задирали повсеместно на совесть, выметали мётлами из скальных щелей. А как же иначе, ведь золота всегда больше при плотике — оно тяжёлое и потому там оседает, скапливается.

Каждый вечер Лаптев и Никитин традиционно усаживались у берега речки, о чём-то вели разговор, чему никто не придавал значения. Все знали: это два неразлучных в работе и в отдыхе друга, всегда вместе.

— Надо бы думать упрятать то, что имеем. Скрывать в котомках — это опасно, до поры до времени, — курил и шептал Лаптев.

— Тянуть нельзя, день-два, и страж порядка вместе с Севастьяном и его компанией вернётся. Пока тишь да гладь, само и время.

— Завтра ещё чего нароем, не отлагая, и схороним на утёсе. — Лаптев бросил докуренную самокрутку, скрутил новую и снова прикурил. — Приметил мужичка одного, несколько раз в разные дни к золоту прикладывался, да ловко, скорый такой, но я успевал углядеть.

— Кто такой, из наших сельских?

— Нет, ненашенский, из приезжих. Наказать бы надо, нехорошо руки к общему добру протягивать, — ухмыльнулся Лаптев.

— С кем в паре работает?

— То там, то сям, куда пошлют. Да ты обращал на него внимание, высокий, но тощий, как сухостой осиновый, белобрысый.

— А-а, примечал, мужичок сам себе на уме.

— Так как смотришь, накажем? Как узрел его с золотом, так, знаешь, идея сама в голову влетела.

— Толкуй. — Никитин глубоко затянулся, кашлянул от дыма, глянул на друга.

— А предложим ему схоронить золото в одном месте, на утёсе.

— Не понял, открыться собираешься незнакомому человеку, ты чего? — удивился Никитин.

— Погоди, далее послушай. — Лаптев огляделся вокруг и выложил: — Он уверен, что кроме него никто не знает, как он похитил металл, но мы-то в курсе. Припугнём наедине, приплетём, вроде как прознало о нём начальство, кто-то донёс, и караулят, душа затрепещется, вот тут и предложим услугу, бери его тёпленьким.

— Не темни, Стёпка, толкуй, чего придумал? Уж не забрать ли золото у него и со скалы в реку спустить?

— Прямо как в воду смотрел или мысли мои прочёл, — улыбнулся Лаптев.

— Как же ты его на утёс заманишь? Не дитё, заподозрит недоброе.

— Это я на себя возьму, здесь особой хитрости не потребуется, главное, правильно растолковать ему. В голову его вбить так, чтоб мыслями забился — как бы надёжнее и быстрее добро спрятать и возмездия избежать.

— Смотри, Степан, промашка нам ни к чему, да и как бы шуму на прииске не наделать, представляешь, был человек, и не стало, здесь на медведя не спишешь, — засомневался Никитин.

— Васька, давай не будем накручивать, устроим так, что шуму не будет, — многозначительно ответил Лаптев.

Вынашиваемый план был осуществлён на следующий день и, как для себя обрисовал его Лаптев, действительно особых трудностей для его реализации не составил, тем более в этот день начальство решило сделать для всех выходной день. Тому были две причины: невыносимая жара и давно не предоставляли людям полноценный отдых, пусть приведут себя и одежду в порядок, устроят баню, снимут напряжение с натруженных мышц. А это было весьма кстати, будто начальство пошло навстречу задуманному плану Лаптева и его товарища.

— Надо же, день отдали на отдых, прямо не верится! Ну, сегодня вениками по спинам своим пройдёмся, ух напаримся! — ликовал Никитин.

— Вот и воспользуемся без промедления, — с удовлетворением в голосе произнёс Лаптев, а глазами уже искал долговязого мужика. — А до бани дела сначала уладим.

Белобрысый забрёл по колено в речку и полоскал в воде свою робу. Лаптев подошёл к берегу, к нему присоединился и Никитин. Вместе дождались, когда мужичок закончит стирку. Тот вышел с мокрой одеждой, тщательно её отжал и разложил на камнях сушиться, присел и молча глядел на реку.

— Как звать-то? — Лаптев присел рядом.

Долговязый мельком глянул на Лаптева, перевёл взгляд на Никитина — видит их часто, работают наравне со всеми.

— Емельян.

— А меня Степан, это мой друг Василий. Откуда прибыл, Емельян?

— С Забайкалья. Там родился, там и взрослым стал, женился, детки пошли, а кормить-то, окромя меня, их некому, вот прознал о золотом прииске и айда сюда, деньги обещали большие, и с других деревень собрались душ несколько и тронулись сообща в дорогу дальнюю.

— Земляки-то есть, или один из своей деревни прибыл?

— Как сказать, все мы земляки, на одной земле родились, она нас всех на себе держит и кормит.

— Мудрые слова глаголишь, а разумности не хватает.

— Не понимаю, о чём ты?

Лаптев подсел ещё ближе к новому знакомому и шепнул ему в ухо:

— Ничего не хочешь рассказать про золотишко?

— Какое золотишко? — вопросом на вопрос ответил Емельян, но губы чуть дрогнули, что не скрылось от глаз собеседника: «Ага, зацепил!»

— Да то, что умыкнул ты от прииска, а такое не простят ни начальство, ни полицейские, устроят тебе Варфоломеевскую ночь, ноги в кандалы обуют, и поверь, эх как надолго, а там не знаю, выживешь или нет?

Емельян вздрогнул от резкого поворота беседы, сжался, руки опустились плетью.

— Страшно? — тихо наседал Лаптев.

Емельян молчал, внезапность раскрытия его тайны легла тяжким грузом внутри живота, душа трепетала от надвинувшейся неминуемой беды. «Предупреждали, что ждёт каждого на прииске за хищение драгоценного металла. А этот Степан знает и донесёт, пропал… Как же неосмотрительно… Может, дать ему часть?» — вспыхнула в голове Емельяна надежда.

— Было дело, не удержался, чёрт попутал, с собой увезти хотелось… А как смотришь, если поделюсь?

«Да если пугануть тебя, так и всё отдашь, но вылезет нам боком, взболтнёшь кому, и своего с Васькой лишимся. Нет уж, по-иному поступим», — подумал Лаптев и упрекнул:

— Хочешь замарать нас, не на тех напал.

— Умоляю вас, не доносите на меня, умоляю… — Емельян заскулил, как бездомная голодная собака, на глазах выступили слёзы. Он представил себе, каково это — быть в оковах, под присмотром надзирателей с утра до позднего вечера тянуть тяжкий труд где-то на краю света, и так долгие годы, доживёт ли, вернётся ли домой?.. И горечь такая его охватила, что грудь сдавило ноющей болью и слабостью с дрожью во всём теле.

— Ну-ну, довольно убиваться, мы с Василием в