Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Чтобы оценить реакцию собеседников, Севастьян ответил:

— До утёса собираюсь пройтись, глянуть, чего там Давыдов топтался, прежде чем со скалы оборваться.

Оба друга чуть не поперхнулись. Лаптев, справившись с волнением, произнёс:

— А чего там разглядывать, все там побывали, полицейский факт изучил, запнулся мужик и полетел…

— А вы не поднимались на вершину?

— Чего нам там было делать, не до того сложилось, опрометью и помчались до начальства.

— Странно… — нарочито загадочно произнёс Севастьян.

— Чего там странного? — насторожился Лаптев, а Никитин, вобрав голову в плечи, ждал ответа.

— Да следы кто-то натоптал на нижнем уступе, кому это надобность припала, прям не знаю. Вы там не были, обследовавшие вершину не спускались…

— А кто там мог быть, как не Давыдов, любопытство проявил поглазеть с верхотуры, а тут и…

— Кто знает, может, и так. Ладно, всё одно пройдусь, промнусь. — Севастьян поднялся и направился прочь, Хазар за ним.

«Доводы высказывают убедительные, мог и Давыдов. Но зачем он спускался, что там забыл? А в лице оба насторожились… Что так? Если запачканы, засуетятся, а нет, так и в самом деле ни при чём, по крайней мере, ясность будет. Я же не обвинил их открыто», — отметил для себя Севастьян.

Лаптев и Никитин с недоумением и злобой смотрели ему вслед.

— Вот скажи, чего вынюхивает? Не нравится мне его настроение, ты смотри, как подозрениями сыплет, — прошептал Никитин.

— А то, Вася, нескладно ему видится гибель Давыдова. С этим покойничком ладно, а вот если Севастьян сунется с собакой до нашего уступа, то как бы пёс не учуял тайник, тогда дело дрянь.

— М-м-м, — промычал с отчаянием Никитин и прикусил губу, — да чтоб сорвался Севастьян со скалы этой.

— Этот таёжник не сорвётся, если не помочь ему. Скверно, ух как погано, если обнаружит, кипиш поднимет на весь прииск, чего там прииск, до Олёкминска докатит.

— Если собака отыщет, верёвочка к нам потянется, мозгами раскидают, что к чему, а с Давыдовым только мы в истории оказались.

— Стоять на своём, не были на вершине, и всё тут, а то, что Севастьян говорит, ногами уступ натоптали, так и пусть относят к Давыдову. Довод в таком разе один напрашивается: прятал он там золото, вот желание и высказал, чтоб трофей самому взять, боялся, если из нас кто полезет, так случаем и напоролся бы на его тайник, вот и настоял пред нами, мол, один пойду, на него находку и спишут.

— Так-то так, убедительно, но жалко долю такую богатую терять, если Севастьян нароет, — и зло: — Знал бы, так обернётся, обеих собак придушил бы, а так это ж помощники ему, окаянному.

— Знал бы, не знал бы, всё не предусмотришь. Жалко. А если нам найденное золото припишут, то каторги не избежать. Так лучше отступиться, постараемся за полсезона вновь наскрести золотишко. Поэтому, Васька, если что, знать ничего не знаем, не дёргаемся, на скалы не поднимались!

— Угу, — согласился с сожалением Никитин. — Деваться некуда, в грудь бить себя остаётся, не знаем ни про какое золото. А если и в самом деле Севастьян обнаружит, так новостью нам, как и для всех должно оказаться, только виду не показывать.

— Разговоры говорим, а меня сейчас задумка довольно занятная посетила. Не следует нам самородки таскать с бутар и плотика до окончания сезона, глаз да глаз за нами поставить могут.

— Чего там придумал?

— Опосля скажу, надо бы затишья дождаться, а там и обсудим. А пока на всякий случай натрём штанины и сапоги багульником от греха подальше, да на ять натрём, не знаем, что у Севастьяна там на уме, и о собаке забывать нельзя, ненароком своей мордой и до нас сунется, облает, вопрошать начнут, а багульник-то отшибёт у неё нюх, дурман тот ещё.

— Вот это ты, Семён, на счёт багульника правильно подметил, — согласился Никитин. — Верно, смекалку ввернул.

Севастьян продвигался к утёсу, Хазар в предвкушении загнать на скалы какое-либо копытное всю дорогу забегал вперёд — не терпелось показать свою собачью удаль. Но хозяин (таковым считал для себя Хазар Севастьяна) то и дело окриком притормаживал его усердие, и пёс, каждый раз остепенившись, в конце концов понял — охоты не предвидится.

Наконец достигли вершины утёса. Севастьян оглянулся, вокруг тишина. Лишь слабое дуновение ветра тревожит листья низкорослой берёзы, шевелит лапы одиноких сосен. Приходится удивляться, каким это образом удаётся соснам, берёзе и кустарникам выжить в таких условиях — сплошной камень и нет в достатке влаги, им приходится приспосабливаться, чтобы устоять и жить. Тем не менее они выглядят величаво, демонстрируя своё здоровье на стволах и ветках без признаков болезней. Простор открывается пред взором — лента воды, в которой отражается небо, уходит в верховье долины и прячется вдали за поворотом, где-то там берёт своё начало Хомолхо. Она принимает в себя многочисленные ключи и более полноводно бежит и торопится к Жуе. На пути местами бьётся о скалы, омывая их, течёт по своему многовековому руслу. Перекатываясь через камни, вода буруном вскипает, пенится, в таких местах обычно стоит хариус, во время жора хватает насекомых, оказавшихся на поверхности. Речка богата рыбой, но как оказалось, и не только ею. Сюда пришли люди и промывают породу, извлекая из-под неё и с берегов золото.

«Как же удивительна природа, как всё до мелочей продумал Господь. Всё в ней увязано, каждой живности отведено своё место, облик, окрас, кому мчаться по земле стрелой, кому летать по воздуху, кому ползать, а растительность определяется, где ей произрастать, в какой период времени предстать во всей красе. Возьми хвойные ели, сосны, кедры, они вечно зелёные и в любое время года радуют очи. У лиственных деревьев своя жизнь — осенью сбрасывают наряды и засыпают, зимой терпят холод и стужу, но с приходом весны вновь пробуждаются и расцветают, и так из года в год, из одного века в другой…» — неожиданно размышления Севастьяна прервал лай собаки, доносившийся с нижнего уступа утёса.

Пёс передними лапами с усердием рыл грунт в скальной расщелине. «Понятно, приметил, как в нору юркнула мышь или бурундука узрел, вот и копает», — ухмыльнулся Севастьян и окликнул Хазара. Однако пёс не обращал внимания и продолжал рыть, потом зубами вцепился в небольшой свёрток и извлёк его наружу.

Севастьян заметил находку и спустился к собаке. Из расщелины виднелись ещё два свёртка, разные по размеру. Хазар отошёл в сторону и поглядывал то на хозяина, то на то, что извлёк из земли. Севастьян присел, взял в руки первый свёрток, тяжеловат. Размотал тряпицу и ахнул:

— Ого, золото! Откуда, чьё?! —