История русских земель до появления княжеств. От каменного века до славян - Пётр Николаевич Полевой

очень давно; а между тем, поселения эти, как мы уже указывали выше, относятся к эпохе весьма отдаленной. Кроме того, некоторые из частных, видовых названий отдельных племен, приводимых нашим летописцем, были уже ранее IX века известны и западным, и византийским писателям, хотя первые и видели на тех же местах поселения только одного обширного племени венетов, а вторые – «бесчисленные народы славян и антов».

Но всего изумительнее должно казаться то, что отдельные племена славянские, впоследствии вошедшие в состав великого русского народа, до половины IX века ни у византийцев, ни у западных хронистов не являются под своим настоящим именем, под именем руси, русских, тогда как с X века это имя покрывает собою все частные, видовые названия славянских племен, поселившихся на территории нынешней России, и с именем Руси византийцы начинают постоянно связывать понятие о сильном русском народе и обширном Русском государстве. Сведения о Руси и быте русских славян сохранились, кроме нашей древней летописи, в известиях писателей византийских, западных и арабских; но сведения эти относятся к эпохе довольно поздней, т. е. к концу IX и к X в. по Р. Хр. До половины IX века все эти источники молчат о Руси, хотя ряд свидетельств византийских писателей о быте и нравах славян тянется почти непрерывною нитью с конца V и начала VI века. Так как русский народ, громко заявивший о своем существовании и выступивший на сцену историческую в IX веке, должен был, конечно, в нравах и обычаях своих иметь много общего со всеми славянами, то свидетельства византийцев о нравах и обычаях славян (преимущественно придунайских) должны быть признаны весьма важным материалом и для древнейшей истории быта восточной, собственно русской ветви славян.

Из писателей византийских наиболее важные сведения о славянах находим у Прокопия (конец V – начало VI в.), императора Маврикия (582–602), императора Константина Багрянородного (905–959) и Льва, диакона Калойского (959–976). Не мешает заметить, что, из числа поименованных нами писателей, только Лев Диакон писал как очевидец и сообщал факты, почерпнутые им из личного наблюдения. Любознательный и высокообразованный император Константин Багрянородный, никогда не выезжавший из столицы, почерпал свои драгоценные сведения о славянах из вторых рук; что же касается Прокопия и Маврикия, то хотя они и сами входили в сношение с некоторыми народностями славянскими, жившими в пределах Византийской империи, но о многом говорят понаслышке и по догадкам. Принимая во внимание свидетельства византийцев, не следует забывать, что все византийские писатели, как люди, привыкшие к утонченно-образованному быту классических (греческих и римских) центров, к проявлениям и потребностям тысячелетней цивилизации, положительно не способны были понимать многие явления простого и несколько грубоватого быта племен славянских и склонны были преувеличивать их грубость, рисовать их дикарями и варварами. Вот почему и следует относиться с некоторою критикой к весьма важным свидетельствам византийским, которые с VI века почти непрерывною нитью тянутся до той минуты, когда восточная отрасль славянского племени, сложившись в виде земли Русской, окончательно выступила на историческое поприще и вынудила Византию вступить с собою в более близкие сношения.

Есть еще другой ряд свидетельств, почти так же непрерывно идущий от VII по X век: сведения, доставляемые арабскими писателями, посещавшими области Волжского бассейна, крайней восточной и юго-восточной окраин России. Арабы доставляют очень много и чрезвычайно любопытных известий, но, к сожалению, известия эти чрезвычайно сбивчивы и запутанны, а собственные имена лиц, племен и местностей так страшно искажены, что доставляют обширнейшее поле догадкам всякого рода и не дают возможности отнестись с полным доверием к весьма многим из приводимых арабскими писателями актов. Наиболее важны, подробны и любопытны сведения, доставленные Ибн-Фадланом, которому пришлось некоторое время прожить в булгарах на Волге и во время пребывания своего там видеть и наблюдать славян и русов. Кроме Ибн-Фадлана, важные сведения о славянах (хотя и сообщаемые понаслышке) находим у Масуди, аль-Истахри, Ибн Дасты.

Более всего важны для истории собственно русского быта факты, сообщаемые нашею первоначальною летописью о быте и нравах славян восточных. Относительно этого источника сделаем только две небольших оговорки. Условия расселения славянских племен на сев. – востоке Европы были далеко не одинаковы. Одни племена, поселившиеся в более плодородных местностях или же ближе к древнему торговому пути с севера на юг, должны были идти быстрее по пути развития и установления прочных, определенных форм гражданственности; другие, осевшие в местах диких, лесных и болотистых, поставленные в необходимость бороться с суровой природой и с вытесненными славянским наплывом финскими племенами, развивались туже, складывались медленнее. Но, тем не менее, даже и племена, поставленные в эти невыгодные условия, были очень далеки от состояния дикости еще за пять, за шесть столетий до нашего летописца, который со своей христианской, монашеской точки зрения, любит несколько преувеличивать грубость славянских обычаев и нравов. Притом летописец, сам полянин по роду, хвалит полян и их нравы, резко противополагая их нравам и обычаям древлян; в этом нельзя не видеть некоторого пристрастия к полянам. Заметим кстати, что в некоторых известиях летописца о полянах, древлянах, радимичах и вятичах есть черты быта, несомненно, принадлежащие к глубокой, седой древности, может быть, уже отживавшей свой век во времена, описываемые нашими древнейшими письменными памятниками.

Древнейшие письменные свидетельства византийские дают нам не очень выгодное понятие о жилищах славян. По свидетельству Прокопия, «все славяне жили в дрянных избах, разбросанных на большом пространстве». К свидетельству Прокопия о славянских жилищах Маврикий добавляет только то, что «славяне устраивают в своих жилищах много выходов на всякий случай»; «…все свое имущество зарывают в землю, ничего лишнего не выставляя напоказ». Самый выбор места поселения среди лесов и болот делает (по мнению Маврикия) всякий поход в землю славян совершенно невозможным. Западные летописцы также говорят, что славяне, постоянно живущие под страхом войны и нападения, «не заботятся о постройке своих домов, а обыкновенно сплетают себе избушки из хвороста, лишь бы укрыться от дождя и непогоды» (Гельмольд). Арабы тоже упоминают о жилищах славян, «построенных из древесных ветвей и обмазанных глиною…». «Как только раздастся воинственный клик, – говорит Гельмольд, – они, собравши хлебные запасы, зарывают их в ямы вместе с золотом, серебром и другими драгоценностями, а жен и детей уводят в укрепления и леса. Врагу ничего не остается, кроме хижины, потерю которой они считают ничтожною». Едва ли следует вполне доверять этим отзывам об устройстве жилищ славянских; не говоря уже о вышеприведенных нами свидетельствах языка, указывающих на давний, вполне развитый оседлый быт, на житье «домом», поименовывающих подробно и части дома, – мы только обратим внимание читателя на то, что и доселе на юге России, опрятное и уютное жилище