История русских земель до появления княжеств. От каменного века до славян - Пётр Николаевич Полевой

малоросса строится большей частью тем же первобытным способом, т. е. стены его плетутся из ветвей и обмазываются толстым слоем глины, а крыша кроется камышом или соломой. Народам, привыкшим к прочной и массивной каменной постройке, к строительным материалам вроде песчаника и мрамора, и южнорусская хата должна казаться «дрянною избою».

На основании некоторых свидетельств должно предполагать, что в каждой такой избе помещалась отдельная семья, и каждая семья селилась на отдельном участке. Ту же разбросанность жилищ, составляющих нередко одну и ту же деревню, замечаем и до сих пор на всем юге и юго-западе России. Большую скученность, сплоченность населения в одном месте – села и деревни в великорусском смысле – следует считать явлением северным.

Есть и еще один повод не доверять вполне этому описанию древнего славянского жилища или, по крайней мере, предполагать, что жилища славян не всюду были одинаково дурны. На Траяновой колонне сохранились изображения селений и отдельных жилищ даков, которые, вероятно, строились точно так же, как и жилища всех древних народов, поселявшихся в низовьях Дуная. Как можно видеть из прилагаемого нами изображения, жилища эти представляют собою неправильно построенные, но крепко сколоченные деревянные избы, крытые тесом. Некоторые из них построены на сваях, и вход в них возможен был только снизу или со двора, так как наружных дверей эти свайные постройки не имеют; другие избы выведены в два яруса, с дверями и окнами, обращенными наружу. Все селение обнесено деревянною (местами даже двойною) оградою, с бойницами и башенками и с крепкими створчатыми воротами. Около этой ограды в качестве внешнего укрепления, на некоторых изображениях дакийских поселений, видим еще тын, состоящий из заостренных кольев. С первого же взгляда на такое изображение дакийского селения или городка каждому должно броситься в глаза замечательное сходство дакийского жилья с северною славянскою избою, и можно, пожалуй, с некоторою вероятностью предположить, что и хижины славян придунайских, о которых с таким пренебрежением говорят византийские и западные писатели, едва ли могли многим отличаться от дакийских жилищ, изображения которых сохранились нам на Траяновой колонне95.

Относительно строя и состава семьи мы имеем лишь весьма скудные сведения, на основании которых можно прийти к следующим соображениям.

Семью составляли не одни только родственники по прямой, нисходящей линии, отец, его дети и внуки, но и иногда и родственники по боковой линии, как напр., братья двоюродные, и лица, вступившие в семью и принятые ею. У каждой семьи были свои представители в лице ее старших членов, оберегавшие ее интересы. Отношения же всех членов семьи носили на себе характер патриархальный.

Рис. 90—92. Виды дакийского городка и отдельных дакийских жилищ (с изображений Траяновой колонны)

Рис. 93, 94. Изображение отдельных дакийских построек (с Траяновой колонны)

Известный знаток сравнительного языкознания Шлейхер96 доказал, что уже и в весьма отдаленную эпоху у славян существовало одноженство. Легко может быть, что впоследствии многоженство и водворялось на время у некоторых племен славянских, но нам кажется, что вообще к известиям о многоженстве у славян следует относиться с осторожностью. По-видимому, и византийцы, и арабы были введены в заблуждение тем, что принимали многочисленных рабынь-наложниц за жен; а при сильно развитой торговле невольниками таких наложниц могло, конечно, быть очень много у каждого зажиточного купца-славянина. Но при многоженстве, само собою разумеется, семейная жизнь не могла бы стоять высоко, и женщина не занимала бы того видного положения, которое принадлежало ей в семье славянской, судя по некоторым фактам, упоминаемым в более поздних памятниках, тем не менее не лишенных значения для описываемой эпохи. Таковы сохраненные нам летописцем известия о браках у полян и других племен славянских. Древний летописец наш определенно указывает на то, что уже и в языческий период у полян были брачные обычаи; жених не ходил по невесту; невесту вводили под вечер в дом жениха, а за утро приносили то, что давали за нею (т.е. приданое). Даже у тех племен, которых нравы летописец, со своей христианской точки зрения, старается изобразить особенно мрачными красками, был свой брачный обычай, состоявший в том, что молодые люди, сходясь на игрищах между селами, сговаривались между собою, и жених, по предварительному соглашению, похищал, умыкал себе невесту. Существовали, следовательно, одновременно две формы заключения браков: умычка – похищение и ведение жен. Ни та ни другая форма брака не уничтожала совершенно личности женщины, так как, по прямому указанию летописца, «умычка» происходила с согласия невесты, точно так же, как «ведению», вероятно, предшествовал уговор жениха с родителями невесты. По справедливому замечанию одного ученого исследователя97, умычка, вероятно, представляет собою форму брака более древнюю. Она, вероятно, и господствовала некогда у всех славян. Ведение, как форма брака более совершенная, ввелось позднее и сначала вошло в обычай между сословиями городскими, потом стало господствовать и вытеснило умычку, которая, постепенно исчезая, сохранилась местами и до нашего времени, в качестве простого свадебного обряда, утратившего всякое практическое значение.

Все писатели иностранные, даже и те, которые относятся к славянам очень враждебно, отзываются с похвалою о целомудрии славянских жен и говорят о той самоотверженной любви их к мужьям, которая побуждает их «сжигаться на одном костре с умершим мужем» или «умерщвлять себя потому, что жизнь во вдовстве казалась им невыносимой». Нельзя, однако же, предполагать, чтобы это явление было общим обычаем; вероятнее будет допустить его как выражение личной скорби, как частное проявление привязанности к горячо любимому супругу. Чувство матери, конечно, должно было громко и внятно говорить и в ту отдаленную эпоху; и если вдовство представлялось «невыносимым» женщине, то еще более невыносимым должно было ей представляться положение сирот, которых она покидала без защиты, решаясь на добровольную смерть. И, несмотря на то что мы вообще мало знаем о взаимных отношениях между членами семьи, мы, однако же, имеем основание думать, что вдова оставалась главною представительницею семьи, главною защитницей детей и их имущества по смерти отца.

Земледелие, как мы уже знаем, было издавна настолько любимым и общим занятием всех славян, что даже немцы призывали к себе славянских колонистов, которые, не жалея трудов, вырубали дремучие германские леса и бесплодные пустыри обращали в плодоносные поля. Обширные луговые степи Южной России способствовали развитию скотоводства, которым также издревле занимались славяне; а громадные леса средней и северной полосы России открывали обширное поприще для двух других важных промыслов – пчеловодства и в особенности звероловства. Менее знаем мы о рыболовстве, хотя и не подлежит сомнению, что им издревле занимались славяне, любившие селиться по рекам и озерам.

Однако же мирные занятия земледелием нимало не мешали тому, чтобы славяне в случае нужды оказывались отличными воинами.

«Вступая в бой, – говорит