Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

у Брамбаха Непомука не нашлось. Был и Антоний, и Иосиф, и Фома, но Непомука – увы! Он снова стал упрекать себя в глупости: в Ленденихе действительно можно делать дела только со святым Непомуком, а не с другими святыми. Он сконфузился, но все-таки предпринял последнюю попытку:

– А церковная лотерея, герр профессор, – купите билет? В пользу восстановления церкви святого Лаврентия в Дюльмене! Обойдется вам всего в одну марку, вдобавок всякий купивший получает отпуск на сто дней из бурлящих адских котлов! Вот тут даже написано! – Он показал изнанку билета.

– Нет, – ответил тайный советник, – нам никакого отпущения не нужно! Мы не так грешны и, даст Бог, попадем прямо в рай. А выиграть в лотерею все равно ведь не удастся.

– Но почему же это? – возразил старик. – Почему нельзя выиграть? В лотерее триста выигрышей, первый – пятьдесят тысяч марок! Вот тут написано. – И он грязными пальцами указал на билет.

– Старая шельма! – Тен Бринкен расхохотался. – Взгляни на тираж – билетов твоих пятьсот тысяч отпечатано. Ну-ка, помозгуй, много ли шансов на выигрыш! – И он с твердым намерением удалиться отвернулся от старика, но калека заковылял следом и удержал его за рукав.

– Попробуйте, господин советник, – взмолился он, – ведь и нам нужно как-то жить…

– Не желаю!

– Нутром чую, вас ждет выигрыш!

– Знаю я ваше нутро…

– Пусть юная барышня вытянет билет! – напирал Брамбах.

Тут-то профессор задумался.

– Ладно, – пробормотал он, – это может сработать. Альрауна! Поди-ка сюда!

Девочка подбежала ближе, и старик развернул перед ней веер из бумажек.

– Закрой глаза, – велел профессор. – Ну, а теперь тяни!

Девочка взяла билет и подала его тайному советнику. Тот задумался на мгновение, а потом подозвал и мальчика.

– Вытяни билет и ты, Вольфхен, – сказал он…

Книга в кожаном переплете повествует, что тен Бринкен выиграл в дюльменской церковной лотерее пятьдесят тысяч марок. К сожалению, он не мог установить, на какой из двух билетов пал выигрыш, так как он бросил оба билета в стол, не подписав на них имен детей. Впрочем, он ни минуты не сомневался, что выиграл билет Альрауны.

К чести профессора надо добавить, что он не оказался неблагодарным по отношению к инвалиду, почти навязавшему ему такую большую сумму денег: во-первых, он подарил Брамбаху монету в шесть марок, а во-вторых, выхлопотал ему из фонда для увечных воинов ежегодное тридцатимарочное пособие.

Глава седьмая

Детство Альрауны

От восьмилетнего до двенадцатилетнего возраста Альрауна тен Бринкен провела в школе при монастыре «Святое сердце» в Нанси, от двенадцати до семнадцати лет – в пансионе мадемуазель де Винтелен на авеню дю Марто в Спа. Дважды в год Альрауна навещала Лендених – во время каникул.

Профессор намеревался дать ей образование дома. С этой целью он пригласил прежде всего гувернантку, а затем – двух учителей. Но, намучившись с девочкой, все трое пришли в отчаяние: при всем желании с ней ничего нельзя было сделать. Не то чтобы она шалила или говорила дерзости – с этим можно было бы еще справиться. Но тут случилось нечто иное, на что воспитатели не рассчитывали: девочка упорно отказывалась отвечать на их вопросы и решительно ничем нельзя было победить этого упорства. Она сидела за уроком тихо, неподвижно, с полуопущенными глазами, в коих сверкали огоньки. Не удавалось понять: слушает ли она вообще то, что ей говорят. А грифелем, находившимся в ее руках, она чертила не палочки или буквы, как ей приказывали. Вместо них всегда получались какие-то странные, чудовищные фигуры, вроде зверя с десятью ногами или человека с тремя глазами и двумя носами.

Если она до монастырского училища чему-нибудь научилась, то исключительно от Вольфхена. Мальчишка, сидевший по два года в каждом классе и по целым неделям не заглядывавший в учебники, обнаруживал изумительное терпение в занятиях с маленькой сестричкой. По ее желанию он испещрял листы бесконечным рядом цифр или повторением своего и ее имен, причем ей доставляло большое удовольствие, когда усталая рука начинала изменять ему и выпачканные пальцы оставляли кляксы на бумаге. Чтобы разыгрывать роль учительницы, она просила старших назвать ей какое-нибудь умное слово или многозначное число; потом заставляла мальчика писать его несколько часов подряд, находя неправильно усвоенным то одно, то другое. Так, муштруя брата, она и сама кое-чему научилась.

Когда однажды учитель Вольфхена подошел к тайному советнику пожаловаться на плохие успехи воспитанника, она поняла, что мальчик очень слаб в науках, и начала играть с ним в учительницу – следила за ним, заставляла сидеть до поздней ночи и выслушивать уроки; запирала его и не выпускала из комнаты, пока он не кончал заниматься. Обставляя все так, словно сама знает все, она не терпела никаких сомнений в своем превосходстве.

Дошло до того, что Альрауна реально начала схватывать все на лету. Ей не хотелось знать меньше, чем Вольфхен, и она проглатывала одну книгу за другой – читая безо всякого разбора, без связи. Дело дошло до того, что в конце концов мальчик, чего-то не зная, шел к ней в твердом убеждении, что она-то должна это знать. Она не смущалась, говорила, чтобы он подумал как следует, бранила его, а сама отлучалась порыться в книгах или просто бегала к тайному советнику и спрашивала. Потом Альрауна возвращалась к мальчику и осведомлялась, не надумал ли он сам чего-нибудь. Когда паренек потерянно качал головой, она давала ему ответ.

Профессор понимал хитрости девочки, и это забавляло его. Ему не пришло бы и в голову отдавать ее в пансион, если бы на этом не настояла княгиня. Эта добрая католичка с каждым годом становилась все набожнее, как будто каждый новый фунт жиру прибавлял ей благочестия. Она непременно хотела, чтобы крестница получила воспитание не где-нибудь, а в монастыре, и тен Бринкен, в продолжение нескольких лет уже состоявший ее советником по денежным делам и распоряжавшийся ее миллионами почти как своими, счел благоразумным не противоречить ей в этой блажи. Так Альрауна попала к святым сестрам в Нанси.

О времени ее пребывания там, помимо заметок в кожаном гроссбухе профессора, свидетельствуют довольно странные письма матери-настоятельницы. Профессор наверняка вклеил их в гроссбух потехи ради – особенно те из них, где шла речь о самых выдающихся успехах его дочери. Он-то был уверен, что нигде в мире нельзя так мало преуспеть в науках, как в женском монастыре. Его не удивило и то, что эти похвалы очень скоро уступили место жалобам на девочку – но не на ее леность или шалости, а на то