Афины. От полиса к мегаполису - Джорджо Иерано

частью своего образования, лишь немногие бесстрашные художники и ученые отваживались отправиться сюда, чтобы созерцать руины Греции в окружении варваров. Ни один человек, побывавший в этих местах, не может понять, на чем основывались все эти страхи. Однако, похоже, они наконец исчезли — Аттика теперь кишит путешественниками и многие из наших самых любезных соотечественников поднялись на холм Акрополя. Число посетителей увеличилось настолько, что в городе, по предсказанию одного грека, состоявшего у нас на службе, скоро появится постоялый двор — новинка, которой в Афинах еще никогда не было. Еще несколько лет — и Пирей тоже будет наслаждаться всеми удобствами модного термального курорта.

В Афинах Байрон пробыл десять недель. Он жил в квартале Псири, на пересечении современных улиц Агиас Теклас и Папаниколи, в гостях у Тарсии Макри, вдовы английского консула в Афинах. У Тарсии была дочь Тереза, которой Байрон увлекся и посвятил поэму из четырех строф «Афинской девушке» — в ней он воспевал свою любовь к девушке и к городу Афины одновременно. Каждая строфа заканчивается рефреном, на современном греческом языке: Ζωή μου, σάς αγαπώ («Жизнь моя, люблю тебя»). Байрон совершает несколько поездок в Стамбул и на Пелопоннес. Затем он возвращается в Афины один, без верного Хобхауса, но на этот раз останавливается в доме Макри совсем ненадолго. Мать Терезы дает ему понять, что если он хочет остаться, то должен доказать, что у него серьезные намерения, и отвести дочь к алтарю. Байрон, конечно же, сразу съезжает. «Старуха была достаточно безумна, чтобы вообразить, будто я женюсь на ее дочери, — пишет он Хобхаусу 23 августа 1810 года, — но у меня есть развлечения и получше».

И вот, чтобы избежать риска женитьбы, Байрон поселился у капуцинов, где провел едва ли не самые счастливые моменты своей жизни. В письме к своему другу, преподобному Фрэнсису Ходжсону, от 20 января 1811 года он пишет, что находится в самом приятном и уютном месте, в котором когда-либо был в своей жизни: «Я живу в монастыре капуцинов. Передо мной Гимет (гора), позади меня Акрополь, справа от меня храм Зевса, передо мной стадион, слева от меня город. Что ж, сэр, это именно то, что мы называем живописным». Тем временем он подружился с учениками школы капуцинов — тремя католиками и тремя православными. Его связывает с ними беззаботная дружба. Он живет «счастливо, как ребенок», «счастливо и по-детски» в городе, который, как ему кажется, он любит больше всех остальных.

Из его писем можно составить впечатление о радостях той «фантастической зимы» 1811 года. Ужины с настоятелем монастыря, османским губернатором Афин и муфтием Фив, в конце которых все четверо обедающих сползали под стол, танцевальные вечера и эротические похождения, но также ученые беседы с проезжавшими мимо иностранными любителями античности и археологами. Байрон, который был отличным пловцом, часто ходил купаться в Пирей. Или на мыс Сунион, где, нависая над морем, возвышается храм Посейдона, который теперь обязательно посещают все туристы. Байрон прославил это место в нескольких строках своего стихотворения The Isles of Greece («Острова Греции»):

Пойду ж на высь Сунийских гор,

И там один, с волнами моря

Сливая вопль мой в общий хор,

Умру, как лебедь, с песнью горя[55].

Имя Байрона выгравировано очень четкими буквами на одной из колонн на мысе Сунион. Но сомнительно, что оно было процарапано рукой самого поэта, причем именно в те годы, когда он сожалел о жестоком обращении, которому лорд Элгин подверг мраморы Парфенона, — скорее всего, это сувенир, оставленный кем-то из его преданных читателей.

Подпись лорда Байрона на одной из колонн храма Посейдона на мысе Сунион

Однако давайте откроем скобку, посвященную мысу Сунион, месту, которое при всей своей очевидной красоте порождало стереотипные и меланхоличные страницы поздних эпигонов байронического романтизма (солнце, приветствующее колонны перед погружением в море, голос волн, разбивающихся о скалы, и так далее). Оставив в стороне эти банальности, которыми и сегодня питается воображение массового туризма, упомянем странный опыт сэра Артура Конан Дойла, автора Шерлока Холмса, пережитый им в 1907 году. Пересекая палубу корабля, на котором они путешествовали, английский писатель и его жена вглядывались в прозрачные воды Эгейского моря вокруг мыса.

Они ясно разглядели «существо, которое, насколько известно, никогда не было описано наукой. Это был точно молодой ихтиозавр, около четырех футов длиной [чуть больше метра], со стройной шеей, хвостом и четырьмя боковыми плавниками правильной формы»[56]. Однако больше никто из путешественников не видел этого морского монстра, который, возможно, пять лет спустя вдохновил Конан Дойла на создание романа «Затерянный мир», основанного на идее, что доисторические животные могли где-то выжить после их вымирания. По мнению более рациональных людей, существо, которое видел писатель, было тюленем-монахом. Но нам больше нравится верить, что это был кетос (κήτος), одно из тех мифических чудовищ, которые обитают в священном море Посейдона.

Сегодня от монастыря капуцинов на площади Лисикрата не осталось и следа. Он был разрушен во время боев за независимость Греции в 1827 году. Однако за полтора века своей жизни он оставил след в истории не только Плаки, но и всех Афин. Поначалу монахи вызывали недоверие у местного населения: православным грекам не нравилась высокомерная активность римских католиков. Но затем капуцинам, похоже, удалось завоевать доверие афинян, сохранить хорошие отношения с местной знатью и упрочить репутацию своей школы. Возможно, это просто легенда, но в их монастыре была одна из первых заводных кукол, глаза которой открывались и закрывались сами по себе — чудо-кукла притягивала всех детей города, которые умоляли своих матерей отвести их в монастырь, чтобы посмотреть на нее. Правда, один из приоров монастыря по имени Франсуа в 1818 году привез в Афины культуру томатов. Сначала их выращивали как декоративное растение, а затем они стали ключевым ингредиентом местной кухни. По всей видимости, даже греческим салатом, который сегодня подают во всех туристических тавернах, мы обязаны монахам-капуцинам с площади Лисикрата.

В течение нескольких лет руины монастыря служили обрамлением памятнику Лисикрату. Затем французские археологи расчистили их, и древняя эдикула в коринфском стиле одиноко стояла в самом центре площади, единственный свидетель многих давно минувших событий. Вокруг нее в XIX веке выросли неоклассические дома. Если вы сегодня, например, пойдете по улице Триподон и продолжите путь до улицы Лисиу, то увидите великолепные, недавно отреставрированные дома. То же самое можно сказать и о параллельной улице Кирристу, которая ведет к Римской