Афины. От полиса к мегаполису - Джорджо Иерано

все эти истории, так же как Эсхил придумал суд Ореста перед Ареопагом. Но перед публикой, собравшейся в театре, актеры рассказывают о ритуалах и институтах, хорошо знакомых афинянам. В Бравроне проводился праздник, посвященный Артемиде, на котором девочки исполняли ритуальные танцы в костюмах, окрашенных в цвет медвежьих шкур. Этих девочек называли «медведицами» — вероятно, это был посвященный Артемиде ритуал, который знаменовал переход от статуса девочки к статусу женщины. Девственница Ифигения была персонажем, в котором афинские девы (παρθένοι) могли увидеть отражение своей судьбы. Более того, существовала традиция, согласно которой Ифигения считалась дочерью не Агамемнона и Клитемнестры, а Тесея и Елены. И в жертву ее приносили не в Авлиде, как считали многие, а именно в Бравроне.

Артемида перед семьей, которая пришла к богине с животным для жертвоприношения. Вотивный мраморный рельеф. Середина IV века до н. э. Археологический музей Бравроны

Это, вероятно, очень древние афинские традиции. То же самое, по-видимому, относится и к странной истории, которую Еврипид постоянно пересказывает в «Ифигении в Тавриде». Орест рассказывает сестре, что, когда он прибыл на процесс на Ареопаг, его никто не пригласил за общий стол — выпить из общего сосуда-кратера, поскольку он был запятнан матереубийством. Поэтому он вынужден был пить из отдельного кубка в одиночестве и безмолвии. Но с тех пор, добавил он, афиняне отмечают его прибытие праздником вина, на котором пьют в одиночестве («С тех самых пор и празднует народ / Священный день „Вместительного кубка“»). Мы знаем, что во время дионисийского праздника Анфестерий наступал момент, когда каждый человек пил из отдельной чаши[63]. Может показаться странным, что этот момент одинокой грусти на дионисийском празднике заканчивался обильным возлиянием нового вина. Но следует помнить, что Анфестерии были неоднозначным праздником — они включали в себя не только радостное, пьяное веселье, но и празднование в буквальном смысле Хеллоуина — «дня мертвых», когда, как считалось, души умерших поднимались из подземного мира. Анфестерии также были праздником, на котором афинские девушки, раскачиваясь на качелях, воспроизводили повешение Эригоны. Согласно хронике «Паросский мрамор», Эригона на самом деле была дочерью Эгиста, убитого Орестом вместе с его возлюбленной Клитемнестрой. Говорят, что она сама обвинила Ореста перед судом Ареопага в убийстве матери, а после вынесения оправдательного приговора повесилась.

Вокруг города Афины вращается целый рой утраченных мифов, от которых остались лишь скудные упоминания. Возможно, как утверждают некоторые, Еврипид сам придумал связь между ритуалом одиноких возлияний и историей Ореста. Но гораздо вероятнее, что они принадлежат к традиционному своду афинских легенд, где уже давно фигурировало имя Ореста. Орест в буквальном переводе означает «горец» (др.-греч. Όρέστης). Если, с одной стороны, он царевич, сын Агамемнона и наследник династии Атридов (Пелопидов), то с другой — кровожадный и жестокий человек, убийца и матереубийца. В 414 году до новой эры, через несколько десятилетий после постановки «Орестеи», Аристофан ставит пародийную комедию «Птицы», полную каламбуров, в которой рассказывается утопическая и фантастическая история о строительстве царства меж небом и землей. В некий момент хор поет странные слова:

Есть еще страна на свете,

Мглой объятая глубокой,

Край без ламп и фонарей.

Целый день там смертный может

Пировать с богами рядом,

Но когда настанет ночь,

То уже небезопасно

Там с героями встречаться.

Если встретишь в темноте

Достославного Ореста,

То окажешься избитым

И раздетым догола[64].

В более ранней комедии «Ахарняне» Аристофан рассказывает о разбойнике по имени Орест, ночном хищнике, который бродит «пьяным» (μεθύων) и «безумным» (μαινόμενος) по улицам и нападает на несчастных людей, которые ему попадаются на пути[65].

Есть матереубийца Орест, любитель выпить на дионисийском и погребальном празднике — Анфестериях. Есть и другой Орест, убийца и ночной разбойник, о котором рассказывает Аристофан. Древние комментаторы утверждали, что это другой Орест, некий зловещий афинянин, а не убийца — сын Агамемнона. Однако Аристофан называет своего разбойника «героем», «пьяным» и «безумным». Эти черты составляют визитную карточку сына Агамемнона, который как раз и является героем, дионисийским пьяницей (в Анфестериях) и переходит из-за преследования Эриний в мир безумия и бреда (психические расстройства Ореста хорошо представлены Еврипидом в другой трагедии под названием «Орест»). Сын, который смело и по справедливости отомстил за отца, словно живет с собственным тревожным двойником — свирепым, ночным разбойником, который нападает на людей с бесчеловечной жестокостью.

Более того, в «Орестее» Эсхила у сына Агамемнона также есть темная сторона. Орест выходит на сцену, вызывая Гермеса, бога, который сопровождает людей в загробный мир, Гермеса, которого поэт прямо определяет как «подземного» и «ночного». Более того, когда его мать Клитемнестра увидела во сне змею, которая прильнула к ее груди и сосет кровь, Орест заявляет, что он и есть та змея — именно он высосет кровь матери, вскормившей его молоком. Такая характеристика делает его очень похожим на преследующих его Эриний — инфернальных ночных демонов, которых Эсхил характеризует как пьющих и сосущих кровь. Между Орестом и Эриниями, кажется, существует скопление народных, мифических и фольклорных историй, на основе которых трагические поэты с высшим артистизмом разыгрывают пьесы в театре Диониса.

Эпизод процесса над Орестом подтверждает литературную репутацию Ареопага как сурового и непоколебимого суда. В знаменитой торжественной речи богини Афины перед присяжными в «Эвменидах» Эсхила Аресов холм упоминается как место, где разбили лагерь легендарные амазонки (обычно отождествляемое с Пниксом):

Так слушайте устав мой, люди Аттики.

Сегодня в первый раз о крови пролитой

Идет здесь тяжба. У сынов Эгеевых

Да будет неподкупен этот суд вовек

На этом холме. Амазонки некогда

Здесь лагерем стояли, на войну придя

С Тезеем. Город здесь высокобашенный

Они воздвигли возле старой крепости,

Аресу посвятив его. Отсюда-то

И прозвище Ареопаг, Аресов холм.

Пусть днем и ночью холм внушает гражданам

Почтение и родственный почтению

Страх пред виною. Пусть не будет новшеством

Устав мой осквернен: прозрачный ключ взмутив

Притоком грязным, свежей не испить воды.

Пускай безвластья избегают граждане

И самовластья. И еще советую

Не изгонять из города священный страх:

Кто из людей земных без страха праведен?

Ревнуя о стыде и благочестии,

Спасительный оплот стране и городу

Вы обретете. Нет ему подобного

Нигде — ни в Скифских землях, ни в Пелоповых.

Пусть