Афины. От полиса к мегаполису - Джорджо Иерано

событиях, произошедших всего тремя годами ранее. Действительно, в 461 году до новой эры Ареопаг стал главным предметом спора в афинской политике. По античной традиции суд состоял из бывших архонтов, которые, в свою очередь, выбирались только из самых зажиточных слоев населения. По сути, это был суд аристократов, который, помимо решения обычных судебных дел, осуществлял своеобразный контроль над всеми афинскими учреждениями. Город находился на пути к демократии. А органы, представлявшие собой стержень демократии (δημοκρατία — «народное собрание»): Буле и коллегия из десяти стратегов, избираемых всем населением, — всё еще находились под опекой аристократического суда Ареопага.

Поэтому в 461 году до новой эры наиболее радикальные демократы решили, что настало время для институциональной реформы, направленной на ограничение полномочий Ареопага. Суд больше не должен был контролировать общественную жизнь, ограничившись делами о кровавых преступлениях. Все остальные полномочия были бы переданы экклесии, Буле и народному суду[62].

Инициатором этой реформы и предводителем партии демоса (προστάτες του δήμου — «защитник демоса», как его называют сегодня) был Эфиальт, к которому присоединился еще молодой Перикл. Политическое противостояние было долгим — демократы привлекли к суду множество «ареопагитов», обвиненных в коррупции и злоупотреблениях, но оппозиция олигархов оставалась непоколебимой. В конце концов Эфиальт однажды ночью был убит на одной из афинских улиц. Вероятно, он заплатил жизнью за свой проект реформ. Смерть Эфиальта — одно из тех политических убийств, которым, как позднее убийству Джона Фицджеральда Кеннеди, суждено навечно остаться окутанными тайной.

Но в этом случае, однако, имя виновного известно. Авторитетный источник, Аристотель («Конституция афинян»), сообщает нам его: убийцу звали Аристодиком, он был чужаком из Танагры, города в Беотии. Но даже если принять это указание за чистую монету, мы можем задать себе тот же вопрос, который многие задавали Ли Харви Освальду, убийце Кеннеди: действовал ли Аристодик в одиночку? Было ли это убийство кем-то организовано? Не подослал ли его кто-нибудь? Плутарх («Сравнительные жизнеописания. Перикл») не сомневается: зачинщики были, и это были враги демократии, противники реформы Ареопага, поскольку Эфиальта боялись из-за его «неумолимости». Но сам Плутарх упомянул и другую версию убийства, которую сам же сразу поспешил опровергнуть: якобы Эфиальта вероломно убили не олигархи, а его друг Перикл, такой же демократ, из ревности и зависти к его славе.

Конечно, сложно реконструировать факты на расстоянии двух с половиной тысячелетий, да еще при наличии столь противоречивых свидетельств. И, конечно, увидев Ареопаг, изображенный на сцене театра Диониса, зрители не могли не вспомнить о кровавом деле Эфиальта, убитого всего за несколько лет до этого. История, вызванная в памяти Эсхилом, относилась к далеким мифологическим временам. И хотя действующими лицами были божества Олимпа и подземного мира, афиняне, сидевшие на деревянных ступенях у подножия Акрополя, понимали, что речь идет и о них самих. Что именно имел в виду автор трагедии, не очень понятно. На протяжении веков люди пытались понять, был ли Эсхил на стороне Эфиальта и Перикла, или же он выступал вместе с олигархами против реформы Ареопага. Прославляют ли «Эвмениды» древний аристократический институт, чья атавистическая и неприкосновенная сакральность превозносится, или же, наоборот, Эсхил, поставив на сцене процесс против убийцы Ореста, подтверждает, что Ареопаг должен заниматься только кровавыми преступлениями?

Следует смириться с тем фактом, что ответ на этот вопрос невозможен. Эсхил, участник Марафонской битвы, был не из тех, кто боялся высказать свое мнение. Скорее всего, он выразил его с предельной ясностью, возможно, взяв слово в собрании. Но вряд ли он использовал столь сложный механизм постановки трагедии, чтобы вновь подтвердить свою позицию три года спустя, в зашифрованном виде, с намеками и аллюзиями. Поэт-комик мог посредством хора говорить напрямую с публикой, высказывать свое мнение даже по весьма актуальным вопросам. Трагик же, смешивая миф и современность, Олимп и Ареопаг, приключения мифологических героев и события в полисе, вел публику более неопределенным и сложным путем, стремясь не столько сформировать у зрителей политическое мнение, сколько вызвать эмоции φόβος и έλεος — страха и сострадания, о которых говорит Аристотель.

С другой стороны, Орест, будучи пелопоннесцем по происхождению, не был чужд афинской традиции. Эсхил был не единственным и, возможно, даже не первым, кто привел печальную историю Ореста к завершению в Афинах. Спустя несколько десятилетий после постановки «Орестеи» другой трагический поэт, Еврипид, дополнил трилогию Эсхила своеобразным послесловием, написав трагедию «Ифигения в Тавриде». В ней рассказывается о том, как Ифигения, дочь Агамемнона, спаслась от руки своего отца, который хотел принести ее в жертву богине Артемиде в Авлиде, чтобы греческая рать могла отправиться в благоприятное плавание к Трое. Артемида подменила Ифигению ланью и умчала ее на облаке на Крымский полуостров на Черном море, который греки называли Тавридой. Здесь несчастная дочь Агамемнона была посвящена в жрицы Артемиды — в ее обязанности входило приносить в жертву всех чужеземцев, которых море заносило в Тавриду.

Орест, в свою очередь, как рассказывает Еврипид, прибывает в Тавриду по наущению оракула Аполлона. Приговор Ареопага не положил конец его мучениям. Некоторые Эринии отказались превращаться в Эвменид и продолжали преследовать его. Но Аполлон из святилища в Дельфах дал ему совет — похитить в Тавриде деревянную статую Артемиды и привезти ее в Афины, — так он освободится от всех своих горестей. Однако на берегу Ореста похищают пастухи из племени тавров и отправляют к жрице Ифигении для жертвоприношения. Ни Орест, ни Ифигения не узнают друг друга, не знают, что они брат и сестра, и оба уверены, что другой мертв. Но в соответствии с театральным и романтическим замыслом, который Еврипид впервые раскрыл во всех его нюансах, двое снова встречаются, и драма движется к весьма очевидному счастливому финалу.

Ифигении и Оресту удается бежать из Тавриды с помощью богини Афины, которая направляет их туда, где каждого ждет своя судьба. Судьба Ореста более мрачна и непонятна. Ему был посвящен ритуал в Галах (Голы), демосе в Аттике — каждый год жрец подносил нож к сердцу жертвы, заставляя пролиться несколько капель крови «для вида», в вечной имитации человеческого жертвоприношения или убийства, в котором кровавая история двух главных героев преображается и укрощается. Ифигения же будет посвящена богине Артемиде как жрица храма и Бравроне, также расположенном недалеко от Афин. Здесь она будет жить до последнего дня и, наконец, будет похоронена, и в дар ей будут приноситься одежды женщин, скончавшихся при родах.

Жертвоприношение Ифигении. Фреска из Помпеев. 45–79 годы. Национальный археологический музей, Неаполь

Часто говорят, что Еврипид выдумал