Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

А иногда и дальнейшая жизнь человека во многом зависела от быстроты и правильности решения заместителя начальника ИТК.

* * *

Вот уже несколько минут Николай Иванович рассматривал перехваченную записку, тщетно пытаясь разгадать «сорт» прибывающих «груш». В кабинете начальника колонии стояла напряженная тишина.

— Что думаешь предпринять? — голос майора был, как всегда, ровен и спокоен. Начальник откинул назад густые седеющие волосы. Его серые глаза внимательно изучали лицо Кошелькова.

На неподвижном и в общем-то маловыразительном лице Кошелькова трудно было что-либо прочесть. Но начальник колонии знал Николая Ивановича много лет. И по только ему заметной игре света и теми в глубине глаз своего заместителя улавливал его настроение.

Между тем Николай Иванович аккуратно сложил записку, сунул ее в папку, не торопясь с ответом, закурил и только после второй или третьей затяжки произнес своим неожиданно тихим тенорком:

— Та-а-к! Данилов в колонии не значится…

— Что ж, по-твоему, записка на деревню дедушке? — перебил его начальник колонии.

— Не знаю, дедушке или бабушке, но на деревню нашу, — и после паузы проговорил медленно и веско: — Будем искать Данилова.

— То есть ты имеешь в виду того, кто под фамилией Данилов?

— Так точно, Петр Семенович.

— Разрешите, товарищ майор, — в разговор включился молчавший до сих пор лейтенант Левушкин.

— Что у вас?

— Я не понимаю, товарищ майор, над чем тут голову ломать.

Начальник и его заместитель вопросительно взглянули на лейтенанта.

— Товарищ майор, груши созрели для Фиксатого, и он их где-то уминает за наше здоровье.

— Вы так думаете, Левушкин? — спросил начальник и, обращаясь к заместителю, спросил: — А ты что на это скажешь?

— Версия, конечно, соблазнительная. Но представим себе на минутку, — Николай Иванович поднялся и зашагал из угла в угол, почесывая кулаком подбородок, — представим себе на минутку, что Фиксатый — это лишь часть, звено в цепи больших событий.

— А что, ты располагаешь данными? — поинтересовался начальник колонки.

— Есть кое-что, — сдержанно ответил Николай Иванович и снова перешел к изложению своей мысли.

— Итак, Фиксатый бежал, — Николай Иванович снова вернулся к столу, раскрыл папку и, достав записку, прочитал ее вслух, сделав ударение на слове «жди».

— Понимаете — жди. Но Фиксатый ушел. Можно предположить два варианта. Первый — записка предназначена Фиксатому, но он не послушался и бежал. Второй — записка адресуется кому-то другому, кто, быть может, связан с Фиксатым. Но есть одно обстоятельство.

Глаза Николая Ивановича блеснули. Начальник колонии угадывал по этим искрам осенявший Кошелькова очередной ход. В чем заключался этот ход, начальник колонии, естественно, еще знать не мог, но безошибочно чувствовал, что именно сейчас в сложных решениях Кошелькова наступает переломный момент.

— Вспомним, где была переброшена записка. У четвертого поста, то есть в районе столярной мастерской. Фиксатый же никогда в этой части зоны не бывал. Если принять во внимание способ переброса и наглость поведения человека, который бросал записку, то ясно, что нарушитель хорошо знал расположение объекта и распорядок зоны.

— Но ведь Фиксатому кто-то мог и передать эту записку! — запальчиво воскликнул лейтенант.

Николай Иванович спокойно взглянул на Левушкина:

— Справедливо, молодой человек. Ио если мы пойдем только путем вашего предположения и упустим еще одного преступника?

— Николай Иванович, ты не забыл поговорку о двух зайцах? — улыбнувшись, перебил его начальник колонии.

— Помню, Петр Семенович. И еще одну помню: «Семь раз отмерь, один раз отрежь».

— А конкретнее, Николай Иванович, что ты предлагаешь? — сказал начальник колонии.

— Есть у меня одна думка, — начал Кошельков. — Во-первых, Данилов — явно фиктивная фамилия. На настоящую фамилию вряд ли кто адресует письмо. Ведь тот, кто бросал, не исключал возможности, что записка может попасть к нам и мы поинтересуемся адресатом. Значит, прихожу я к выводу: фамилия вымышленная. Мы имеем дело с неким Иксом, найти которого нам и предстоит. Кое-что в этом направлении уже сделано. Во-первых, мы проверили по делам, кто пользовался фамилией Данилов. Таких нет.

— А вновь прибывших вы проверяли? Два этапа ведь у нас было, — вставил начальник колонии.

— Вновь прибывших? Нет, не проверяли. И по второму пути мы пошли. Изучение обстоятельств побега Фиксатого говорит о том, что побег совершен слишком неожиданно даже для самого бежавшего. В тумбочке Фиксатого в банке с вареньем обнаружены деньги, вряд ли он забыл их.

Начальник колонии подошел к окну, распахнул форточку. В комнату ворвался свежий ветер.

— Да, лето нынче жаркое, Николай Иванович.

— Жаркое, — согласился Кошельков.

— Так что ты все-таки предлагаешь, Николай Иванович?

— Фиксатого нужно попытаться взять в засаде, с комбатом я уже обговаривал. Оперативные группы готовы. Начинаем операцию сегодня ночью.

— Ну, а насчет записки?

— Данилова я найду. И сделаем, видимо, так…

* * *

Задание, полученное Левушкиным от Кошелькова, было предельно ясным. И оттого, что оно не содержало в себе ничего интересного, Левушкину стало чуточку обидно. В то время, когда все готовились к операции по розыску Фиксатого, он, Левушкин, должен был целый день дышать архивной пылью, перелистывая старые дела осужденных.

— Ты что, думаешь, он к тебе придирается? — спросил его Леонов, заглянув в кабинет.

— Придираться, может, и не придирается, а вот настоящего дела не поручает. Ну, сам посуди, Фиксатый ушел. Ясно, что записка предназначена ему. А старик уперся в свое: «Ищи вчерашний день, да и только».

Когда Леонов ушел, Левушкин снял с полки папку и стал читать:

«Сидоренко Павел Иванович, 1924 года рождения. Осужден по статье 103… На 5 лет…»

Отложил в сторону и дело Васнецова, осужденного по статье 109 на 10 лет. Васнецову осталось полтора года.

Дело Винниченко лежало последним. Левушкин хотел было его оставить до завтра, но почти машинально перелистывая страницы, обратил внимание, что в папке нет одного приговора.

«Надо будет сказать об этом Ольге Федоровне», — подумал он, закрывая папку.

— Что у вас нового? — спросил Левушкина на следующее утро Николай Иванович.

— Пока ничего не обнаружено, — ответил лейтенант. — Все дела просмотрел — хотя бы одна зацепка.

— Вот что, Левушкин, — на непроницаемом лице Кошелькова невозможно прочесть ни огорчения, ни растерянности. — Тщательнейшим образом проверьте всю группу, работающую в столярке. Это первое. Второе. Еще раз побеседуйте с Федоровым, его кличка Косой, — уточнил он. — Постарайтесь прощупать, кто, кроме Фиксатого, поддерживал с ним приятельские отношения. Третье. Проинструктируйте контролерский состав на предмет выборочного обыска осужденных.

Левушкин уходил от Кошелькова, испытывая что-то похожее на чувство превосходства. Это же не шутка! Впервые за всю историю службы интуиция подвела такого опытного оперативника, как Кошельков, и его идея с проверкой дел не оправдалась.

«А если рассуждать дальше, что