Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

— А теперь разговор по душам, — снова улыбнулся Владимир Петрович. — Скажи, как вы с Гудзенко живете?..

* * *

Алексей вошел с неожиданным вопросом:

— Ты слышал такое слово «шуяк»?

— Нет, — мрачно ответил Леонов.

— А «шуячка»? — не унимался Алексей.

— Ну, если не знаю, кто он, то неведомо мне и кто она.

— А напрасно. Шуяк — это левша. Выявился сегодня у нас такой солдат. Кстати, он в твоем взводе. Так вот, он здорово рисует — и левой рукой… Рассказал, что у него мать — шуячка, бабка и прабабка — шуячки. А вот из мужского пола он один в роду.

Алексей замолчал. Подошел к кровати и присел на край:

— Что-нибудь случилось?

— Нет.

— Видать, все-таки рапорт написал?

— Написал.

— Ну и пироги!

Алексей заходил по комнате.

— Слушай, мне непременно нужно поговорить с Костровым. И хотя я здесь новый человек, но…

— Спасибо, не стоит обо мне хлопотать. Решено: увольняюсь…

— Горячий какой! Надо же: «Уволюсь и только!». Как заместитель секретаря партбюро батальона, я с этим не могу согласиться.

— Гудзенко тоже коммунист, — бросил реплику Леонов.

— Знаю, что коммунист, — отошел Алексей. — Потому мы с него как с партийца на прошлом бюро отчета потребовали. И кое за что спросили… Можно обидеться на Гудзенко, на Костицына, но нельзя эту обиду возводить в принцип. До такой степени, чтобы необдуманно поступить, а потом всю жизнь горько об этом сожалеть.

Он продолжал горячо и взволнованно убеждать Леонова, что тот поспешил с рапортом. Наконец, успокоившись, сказал:

— Ну, а что тебе Костров ответил?

— Что-что. Сказал, что знает, как вылечить мою болезнь… И возвратил мне рапорт. Но нет, я все же уйду из войск!

— Да подожди ты со своим «уйду». О чем еще Костров говорил?

— О чем? Что на своем веку таких, как я, немало перевидал. И добавил, что из них нередко совсем неплохие офицеры получались.

Леонов встал с кровати, сделал несколько шагов по комнате и, остановившись у окна, произнес:

— А я все равно уйду. Понимаешь, уйду. — И вдруг, обернувшись к Костицыну, с какой-то болью в голосе сказал: — Не с моим характером служить. Не с моим!

Костицын подошел к другу и мягким движением руки усадил его рядом с собой:

— Не хотел я тебе говорить, но так и быть, расскажу. Однажды, когда я только приехал, зашел к Гудзенко. Как водится, попросил рассказать о командирах взводов. Ты знаешь, что он мне сказал?

Леонов с любопытством посмотрел на старшего лейтенанта.

— Он мне вот что сказал: «Если бы меня спросили, чей взвод послать в разведку, я бы, не задумываясь, ответил: Леонова. — И добавил: — Не потому, что он образцовый в нашем привычном понимании слова, а потому, что каждый солдат этого взвода готов за своего командира в огонь и в воду».

Что-то непонятное происходило в эти минуты в душе Леонова. На Костицына смотрели полные изумления глаза:

— Постой! Разве ты не специально днюешь и ночуешь у меня во взводе? Будто для тебя нет других взводных. Что я — слабее всех? К чему же тогда эти признания?

— Ты так ничего и не понял. Четкость, дисциплина, железный порядок — это все то, без чего не может существовать воинский организм, даже в том случае, когда солдаты беззаветно любят командира. Я бы сказал, что именно там все эти качества должны присутствовать больше, чем где бы то ни было, ибо… Пойми, упрямая твоя голова, на тебе при таком отношении подчиненных лежит троекратная ответственность не только за успех дела, но и за судьбу каждого из них…

В этот вечер легли они поздно. Алексей погасил свет. Долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь, как ворочается с боку на бок сосед. За окном висела огромная луна. Было светло как днем.

Стояла какая-то особая тишина, звонкая, какая бывает душной летней ночью.

— Толя, не спишь?

Леонов лежал на спине, закинув за голову руки.

— А ты знаешь, мне и возвращаться-то из армии некуда. Я ведь тогда тебе неправду сказал о Вере. Она к матери не погостить уехала, а совсем…

— Как совсем? — Костицын приподнялся на локте.

— Ну вот так. Взяла да уехала. Сколько каприсов у Паганини, ты знаешь?

— Что-что?

— Вот и не знаешь! Я вот тоже не знал. Двадцать четыре. А кто лучший пианист в Советском Союзе, знаешь?

— Мне Оборин нравится.

— А вот по мнению Веры лучший — Святослав Рихтер. Да, одним словом, кончила она Ленинградскую консерваторию. А вообще знали мы друг друга еще со школы… У нее, видишь ли, была сверхзадача — воспитать меня в эстетическом духе, тонким человеком сделать. Как она выражалась, научить полутонам. Ну, а потом, после свадьбы, мое первое назначение… Сюда.

На минуту в комнате воцарилось молчание. В ночной тишине послышался отдаленный удар по рельсу. В зоне закончила работу ночная смена.

— А здесь, сам понимаешь, далековато от Рихтера.

Костицын почему-то вспомнил, как несколько месяцев тому назад в Москве был в Концертном зале имени Чайковского. Во втором отделении выступала пианистка. Играла она самозабвенно. Пальцы словно летали над клавишами, не касаясь их, наполняя замерший зал красивыми звуками. Костицын тогда подумал:

«Наверное, здорово вот так посвятить свою жизнь всецело, до конца, бесконечно любимому делу. Пожалуй, это дело, которому ты служишь, и делает тебя личностью».

И сейчас он в какой-то степени был готов понять Веру. Конечно, он осуждал ее и, быть может, склонен был думать о ее поступке, как об измене, но где-то в душе сознавал, что жертва с ее стороны была тоже огромной и что не всякий в состоянии принести ее даже на алтарь любви.

Но ведь и Анатолий, с отличием закончивший училище, имел возможность остаться служить в большом городе. Однако он здесь. Ибо это тоже дело его жизни.

— Ты знаешь, что я тебе скажу? В жизни каждого человека бывают минуты испытания. И, пожалуй, не следует избегать их. Ибо они, в конце концов, отвечают на вопрос: «Как жить дальше?». Ну, уволишься ты. Поедешь вслед за ней. Ты уверен, что обретешь внутреннее спокойствие, мир и счастье? Ты уверен, что в ее глазах ты останешься человеком, которого можно и должно уважать? Жизнь, конечно, складывается по-всякому. Штука она сложная. Но мне почему-то кажется, что проигрывает в ней тот, кто теряет себя…

Уснули только под утро… Выходили на службу вместе. Костицын на минуту задержался у порога и бросил взгляд на стол. Там лежал белый