Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

— Корешки!..

И над тихим лугом, над еще не проснувшейся рекой звенит ее какой-то удивительно чистый голосок:

— Мне-е-е!

На зубах хрустит морковь, а она у деда Антипа особенно вкусная. Дети канючат в два голоса:

— Дедуль, а дедуль, покатай на лодке!

Он соглашается не сразу. Наконец, кряхтя поднимается с завалинки и, шаркая большими ступнями босых ног, идет куда-то в кусты, отыскивает припрятанные весла.

Дед гребет неторопливо, далеко назад забрасывая весла, гребет бесшумно, точно боясь разбудить дремлющую реку, спящий луг, боясь вспугнуть тихое забытье берез.

Река кажется совсем неподвижной: И если смотреть на воду, то будто они стоят на месте, и только глянув на берег, замечаешь, как беззвучно плывут мимо зеленые кусты… И вот тут, глядя на еще притихшую деревню, выбежавшие на берег ее крайние избы, пасущийся на лугу скот, почему-то Сашка начинает ощущать, что все это пришло к ним из сказки. И дед Антип со своей белой развевающейся бородой похож на доброго волшебника…

«Саш, угадай, что от колхоза деду подарили? Никогда не угадаешь! Подарили ему «Темп-6». Сам Василий Петрович, председатель, телевизор вручал. Настраивали его чуть ли не всей бригадой. Включили. Пела Эдита Пьеха. Даже помню, что пела.

Мы с соседями не знали

И не верили судьбе,

Что у нас сосед играет

На кларнете и трубе.

Дед посмотрел, послушал. Потом махнул рукой и вышел в сени. Не успели мы опомниться, а он уже со своими удочками возле берега.

Никодимыча ты знаешь. Бухгалтер — он и есть бухгалтер. Весь вечер одно бубнил, что, мол, три сотни ухлопали, а старику телевизор, как рыбе зонтик. Предупреждал же! Так нет, не послушали.

Тетка Степанида, умница она все-таки у нас, не выдержала и спросила Никодимыча, чего это он тусклый такой, сухой, прямо ходячий годовой отчет. Председатель тут вступился за Никодимыча. Мол, в годовом отчете, ежели он с умом составлен, своя поэзия есть.

В отчете-то, может, она и есть, а вот в Никодимыче нашем ее нет.

А бухгалтер целый вечер свое: «Старику бы удочки купить — рад бы был без памяти…»

Сашка читал Валькино письмо и вспоминал дудки, которые, сколько он себя помнит, мастерил дед Антип. Каких только дудок у него не было! И каждая имела свой голос, как дед говорил, свою душу.

— Ты не смотри, что они не живые, слушай. Я ведь что… Я ведь только дую. Дело, сам понимаешь, нехитрое. А как поют…

Каждая дудка у деда имела свое имя. Осиночка пела совсем не так, как березка, а тополек не спутаешь с ясенем.

Поздними вечерами, когда в деревне смолкали голоса и все вокруг засыпало, с реки доносились переливчатые трели. Дети вскоре научились различать мелодии каждой дудки и по тому, чьи звуки доносил до них ветер, они знали, грустит ли дедушка Антип, легко или тяжело у него на душе.

«…Как-то шли мы с Нинкой Дроздовой из клуба. Слышим, вроде бы голоса какие-то у Антипа в избе. Прислушались: ничего не понимаем. Подошли поближе, посмотрели. И со смеху прыснули: сидит дед, «Котовского» смотрит. И с таким азартом руками размахивает:

— Да ты слева заходи… Да разве так колют?! Снизу бей, снизу! Потом вдруг со стула вскочил и крикнул так, что стекла зазвенели: «Так их, так!.. Давай, наша взяла!!»

Тут Нинка приоткрыла дверь и к деду, мол, что это ты, дедуль, тут размахался.

Дед стушевался, а потом на нас. Дескать, чего по селу шляемся, людей только от дела отрываем…»

В первое время письма Вали входили чем-то посторонним в Сашкину солдатскую жизнь. Может быть, оттого, что солдаты, переступая армейский порог, иногда спешат оставить за ним все, что было с ними за минуту до этого. И вот Валины письма. Старик Антип, Никодимыч, с которым Сашка как механик вечно ругался из-за закупок деталей, тетка Степанида и сама Валя — все словно потеряло свое значение, ушло в прошлое, к которому нет и, как казалось, не могло быть возврата. Но в последнее время, чем чаще он вспоминал свою жизнь до армии, тем сильнее в нем было ощущение неотъемлемой близости, тесной и вечной связи с тем, имя чему — отчий дом…

— Рядовой Степанов, вы что, не слышали команды! По машинам!

Сашка на ходу сложил вчетверо листок, сунул его в нагрудный карман и поспешил к машине.

Высветив из темноты сначала перила моста, потом кусты ракитника, мощные лучи фар скользнули вдоль дороги, пробегающей по берегу реки.

Леонов посмотрел на спидометр. Проехали почти двадцать километров. Через несколько минут будут на месте. Мысль его возвращалась к одному и тому же: сумеют ли они на этот раз взять Серова.

Вспомнился спор с Левушкиным. Если в разговоре с ним Леонов допускал вариант, что оперативные работники во главе с Кошельковым ошибаются, то сейчас, когда ему предстояло на деле проверить гипотезу, он не хотел даже думать о том, что розыск не принесет успеха.

В эту минуту он наверняка чувствовал: Серов рядом, и задуманная против него операция напоминает собой капкан, который вот-вот захлопнется.

Согласно плану розыска, капитан Гудзенко выставил посты на железнодорожной станции и перекрестках дорог, ведущих к городу. И сейчас сам командир роты находился где-то там. Проведение операции в Отрадном полностью возлагалось на Леонова.

Лейтенант вместе с участковым инспектором разбил взвод на небольшие группы. Поначалу Сашке предстояло под руководством сержанта Острякова нести службу у речной переправы. Но в самый последний момент, когда солдаты сели в машины, был получен приказ «Отставить».

— Сержант Остряков, — сказал Леонов, — вы поступаете в распоряжение лейтенанта Левушкина.

Несмотря на предрассветный час, у большого каменного дома — сельского Совета — собралось десятка два людей. В основном это были депутаты, дружинники, за помощью к которым обратился начальник районного отдела внутренних дел. Они сразу окружили военные машины. Посыпались вопросы. Но Левушкин сказал, что тут разговора не будет, и предложил всем зайти в сельский Совет. Там он перечислил приметы бежавшего и предупредил, что надо быть осторожным: преступник очень опытен.

— Да чего его нам расписывать — знаем. Участковый фотографии показывал, — не выдержал пожилой человек, на рукаве которого была повязка дружинника. — Скажите, что делать с ним? Сразу пристукнуть его или вас позвать?

Все засмеялись.

Улыбнулся и Левушкин:

— Вот что, Федор Кузьмич, нам ваше возмущение понятно. Только прошу не забывать, что мы с вами представители Советской власти