Сон наяву - Людмила Ладожская

без приданого и имени выбранной ему невесте. Моя мать Аннет и Филипп пытались ремонтировать полуразрушенный замок, но доходы с земель были очень скудными. Несмотря на титул и имя мать сама обслуживала себя, нас и отца. В замке помимо них жили Клэр и Нил, местные крестьяне, которые за еду и крышу над головой во всем помогали нашей семье. Клэр с рождения стала моей кормилицей, так как моя мать была слишком слаба, а Клэр потеряла ребенка. Это нас так сблизило, что я уже в свои лет семь не представлял существование нашей семьи без этой пары.

– Они по-прежнему живут там? – затаив дыхание спросила Софи.

– Не торопи меня, малышка Софи. Они живут на окраине Марли. Недалеко от Парижа. Но об этом потом. – Мишель нежно провел по ее шелковым волосам. – Да, твои волосы напоминают мне мать. Она была очень красивой, но очень болезненной. Мой брат, рожденный после меня спустя семь лет, отправил мою мать на тот свет. Я его ненавидел. Отец же наоборот, тоскуя по своей любимой жене, всю любовь переносил на этого несносного крикуна. Я помню, что Клэр так и не смогла найти брату кормилицу среди местных крестьянок. Они почему-то были озлоблены на моего отца, который не мог дать им ни работы, ни снижения аренды своих земель. Палка о двух концах. Мы все выживали. Следом за матерью ушел на небеса мой брат, которого я так ненавидел, но когда его хоронили, я помню боль, которая грызла меня изнутри. Итак, мы с отцом сразу похоронили двух нам родных людей. Клэр и Нил, как могли заботились об отце, видя, как медленно гаснет в нем огонь жизни. Тоска и безденежье призвали его к брату и матери. В одиннадцать лет я остался один, имея развалившийся замок и титул графа, доставшийся мне после смерти отца. Клэр и Нил, заменили мне и мать, и отца. Почти год они воевали с местными крестьянами, пытавшимися до конца разграбить то, что называлось замком. Было тяжело. Было больно и голодно, – вздохнул Мишель, словно прочувствовав это снова и снова. – Но это, наверное, закалило меня. И я решил, что так больше продолжаться не может. Или я воссоединюсь с родными, или выживу. Я решил попытать счастья в Париже. Клэр и Нил, как смогли снабдили меня в дорогу, отдав единственную лошадь, ребра которой торчали так, что мне было страшно подумать, что она не позволит мне проделать и половины пути. Случилось все гораздо раньше. Она просто сдохла на одном из перевалов.

– Почему эти люди не сопровождали тебя в дороге?

– Они остались защищать мое имущество. Из местной знати на него никто не претендовал, но крестьяне могли просто развалить все, что от него оставалось. А это как-никак было моим домом. Единственным домом. Добравшись до Парижа, и поскитавшись в его самых непристойных районах, я пожалел, что покинул замок и дорогих мне людей, которые любили меня без всякой выгоды. Они просто меня любили. Деньги закончились быстро. Я несколько раз пытался воровать. Так я попал во Двор чудес на Сен-Дени – место, где собирались все отбросы славного Парижа. Это место я считал самой вонючей сточной канавой Парижа, заполненной сбродом. Там я познакомился с парнишкой моего возраста. Вместе мы не давали друг другу погибнуть, промышляя воровством. Да, и вдвоем было не так страшно. Больше всего я боялся попасть во власть какого-нибудь отверженного монаха – слугу правителя содома. Они частенько пользовали мальчиков за жалкие су или же продавали работорговцам восточных стран. Но однажды, жизнь повернула все в нужное русло. Это был 1654 год. Мы с моим приятелем, мг, – усмехнулся Мишель и задумался. – Только сейчас осознаю, что так и не узнал его имени. А, может, у него его и не было. Я звал его Ловкач. Он был худощавый, верткий и быстрый. В тот день мы промышляли на Гревской площади. Народу было много. Солнце нещадно пекло головы. День был удачный для нас двоих. Мы уже кое-чем поживились и хотели идти искупаться на Сену, но Ловкач заприметил одного хорошо одетого вельможу, выходившего из Ратуши. Мужчина был, как будто бы расстроен и задумчив. Отличная жертва. Мы его провели несколько кварталов до «Таверны нормандской говядины», которая славилась отличными отбивными. Мужчина заказал вина и мяса. Его кошелек болтался на боку, заманчиво выглядывая из-под короткого камзола. Тут же мы заметили, что этот кошелек привлек не только наше внимание. За ним хищно наблюдали двое бродяг, давившихся сидром и черным хлебом. Я пытался убедить Ловкача отстать от этой добычи, но он словно сошел с ума. Итак, мы досидели в таверне, пока не начало темнеть. Вельможа изрядно набрался и решил все-таки податься домой. Двое бродяг встали и пошли за ним. Мы с Ловкачом, словно две пантеры последовали за ними. Народу на улицах почти не было. Вонь, затхлость и духота. И, вот, один из нищих быстро обогнал мужчину, а второй оставался позади. Вельможа, видно, наконец, понял, что дело плохо и вытащил шпагу. Бродяги, строя страшные гримассы, осторожно подходили к нему с двух сторон, отрезая пути отступления. Мне стало страшно. До этого я видел смерть и кровь, но от этой сцены у меня все похолодело внутри. Я стал вором, но убийцей. Они кричали, что бы тот отдал им кошелек, но мужчина пытался защищаться. Завязалась драка. Он отбивал атаки, то одного, то другого бродяги, в руках которых блестели устрашающие лезвия ножей. Я вдруг, закричал и начал звать на помощь полицию, которая по вечерам и ночам пыталась контролировать жизнь Парижа. Ловкач показал мне кулак и приблизился совсем близко к дерущимся. Потом, все происходило быстро: звон шпаги, бархатный кошелек в руках бандитов, потом один упал, кошелек мелькнул в руках Ловкача, потом кровь на животе моего друга. Я кричал, что было сил. Второй бандит подхватил кошелек и рванул на меня, но тут подоспели гвардейцы и бросились мне на помощь. Я подбежал к вельможе, который сидел на грязной пыльной дороге, возле сточной канавы и держался за руку. Машинально подобрал кошелек, который выпал из рук второго бандита и отдал в руки настоящему владельцу. Потом я увидел, что пятно на животе моего друга становится все больше и больше. Я дополз до него. Идти не было сил. Он был мертв. Я не помню, что было потом. Проснулся я утром в небольшой комнате. Вспомнил события прошлого вечера. Слезы душили меня, когда я вспомнил искаженную улыбку на лице мертвого