Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

возвышенности, над обрывами: теперь, когда они знали, где находится стойбище «шитых лиц», им не нужно было идти кружным путём – сначала к реке, а потом вниз по её течению; этот путь был слишком длинным. Теперь они пойдут напрямик и затратят гораздо меньше времени и сил, чем накануне. Они рассчитывали, если метель и снегопад не прекратятся, ещё до темноты увести одну из лодок. Хотя море в этот день было неспокойным, они были готовы броситься на пенистые волны, лишь бы поскорее начать далёкий путь в сторону солнца. Да они и не думали, что «шитые лица» пустятся за ними в погоню; айнам нужно было лишь отойти на байдаре от стойбища и переждать волнение океана в каком-нибудь укромном заливчике, а утром двинуться дальше.

Они поднялись на возвышенность в стороне от залива, там, где обрыв понижался и был доступен для того, чтобы человек, цепляясь руками за трещины и упираясь ногами в выступы, смог без особых затруднений влезть по скале. Слева в снеговых завихрениях тонули пологие холмы, а справа доносился шум прибоя. Мгла застилала глаза. Но отряд Камуире-куру не мешкая направился на север: они знали, куда лежит их путь, и шли уверенно, ступая гуськом друг за другом. Чтобы невзначай никто не отбился, они держались за кожаный шнурок, который был привязан к поясу возглавлявшего шествие Нибури-эку. Шли молча: не только потому, что опасались быть кем-нибудь услышанными, но и из— за того, что в завываниях ветра голоса их тонули.

Нибури-эку шёл не оглядываясь. Камуире-куру часто проверял привязь: не ослаб ли ремешок, не отстал ли его племянник; иногда он несколько подёргивал шнур, и Канчиоманте отвечал ему тем же. За спиной молодого охотника, подпрыгивая на кочках, почти бежал маленький усиу: он то чуть отставал, то почти набегал на Канчиоманте, грозя наступить последнему на пятки. Видно, тяжёл был груз у Паныся, раз он всё время сбивался с заданного Нибури-эку быстрого шага; ему и Канчиоманте пришлось нести в заплечных котомках провизию, так как Камуире-куру и бородачу необходимо было сохранять силы перед возможной схваткой с «шитыми лицами». Пока опытные воины будут их прикрывать или сражаться, Канчиоманте и Панысю надлежало стащить одну из байдар с сушил и спустить её на воду. Поэтому оба имеющихся у айну копья были отданы Нибури-эку и дяде Канчиоманте. Ненадолго в сердце молодого охотника пробралась жалость к громко пыхтевшему позади уже далеко не молодому усиу, но он поторопился подавить в себе это недостойное чувство: Панысь – всего лишь раб, а значит, должен безропотно выносить любые тяготы, тем более что и сам Канчиоманте – человек свободный – нёс сейчас на спине не меньшую тяжесть.

Порой порывы ветра, промчавшись над тундрой, вдруг замирали, и тогда было слышно, как с тихим шелестом снег ложится на землю. Но едва ухо начинало ловить эти звуки, как ветер снова крепчал, и вой его, рождавшийся где-то в береговых скалах, с рокотом шёл по равнине и вновь накрывал её, поднимая тучи белой пыли.

Окружённый со всех сторон ледяным маревом, временами Канчиоманте начинал бояться, что они собьются с нужного направления и заплутают среди низких бугров и неглубоких котловин. Но Нибури-эку, руководствуясь каким-то поистине звериным чутьём, продолжал уверенно вести отряд по равнине: он ни разу не замедлил шагов, ни разу не усомнился в том, куда нужно идти. И всем остальным не оставалось ничего другого, кроме как довериться ему.

Канчиоманте испытывал внутренний трепет, когда думал о том, какой дерзкий замысел им надлежит осуществить: пробраться в лагерь врагов, возможно стерегущих их, готовых пустить в ход оружие, и украсть лодку, чтобы лишь попытаться убежать на ней от смерти. Это был не страх, а именно трепет. Молодой айну знал, что он сделает всё, что от него зависит, для того, чтобы хоть кто-нибудь из них – пусть сам он погибнет – вернулся на далёкую родину и поведал соплеменникам о печальной участи тех, кто остался навеки в Стране Мрака. Он не боялся смерти, внутренне он был готов умереть, если будет на то воля богов, но он испытывал волнение оттого, что не знает своей судьбы. Ему хотелось знать, что ждёт его самого, его дядю Камуире-куру, Нибури-эку и даже Паныся в их отчаянном предприятии: падут ли они от стрел «шитых лиц» или им суждено испытать великую радость встречи со своими родными. Канчиоманте был уверен, что, даже если бы он знал, что ему придётся погибнуть, он всё равно бы пошёл вместе с остальными: смерть в бою – щедрый дар богов, о котором только может мечтать настоящий воин и к чему он всегда должен быть готов. К тому же такая смерть всё равно лучше, чем медленное болезненное угасание от голода.

Но, вспоминая родные лица матери, отца и сестрёнки, Канчиоманте не мог не признаться себе, что больше всего на свете он хочет увидеть их вновь: хочет прижаться к твёрдому отцовскому плечу, обнять мать, покружить на руках заходящуюся чистым смехом маленькую сестру. Как всё же было бы здорово снова оказаться дома! Опять увидеть родной котан, вдохнуть запах влажных лесов, услышать шум знакомой с детства реки, очутиться под тростниковой крышей хижины, в которой провёл всю свою недолгую жизнь – вот каково было его самое заветное желание. И, чтобы оно сбылось, он готов был потратить все силы, приложить все старания. Ради надежды на возвращение к прежней жизни он готов был даже отдать богам свою душу.

…Отворачиваясь от бьющего по щекам снега, они шли по белой равнине, шли навстречу своей мечте. Их не смущал ни вой ветра над головой, не гневный рёв океана. Сейчас все помыслы их и желания были обращены к стойбищу «шитых лиц» – диких жителей этой скудной земли, потому как именно там – только там – они могли обрести то, что вернёт им их утраченную родину, которая грезилась каждому из них и ночью и днём.

Ринтелин сидел, завернувшись в шкуры, в жарко натопленном пологе. У дальней стенки горел светильник, освещая внутренность жилища. Кейнеу и Тэмнэ кроили разостланную на полу шкуру. Ыттынеут возилась с маленьким сыном: они играли в охоту на тюленей. Старик наблюдал за своим семейством и на его взопревшем лоснящемся лице играла улыбка: сейчас он вновь чувствовал себя хозяином в своей яранге; сейчас в пологе не было ни Укукая, ни Тельмуургина. Только Хегигиш что-то строгал в чоттагине, но это не в счёт: Хегигиш всего лишь жалкий пурэл. Ринтелин покосился на младшую жену: та тихо посмеивалась, подталкивая в бок расшалившегося