Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

Камуире-куру, Нибури-эку и Канчиоманте, сгорая от нетерпения, всё поглядывали на небо, ожидая уловить в воздухе хоть какие-то признаки того, что снегопад усилится. Один только Панысь со стойкой невозмутимостью спокойно сидел на корточках, привалившись спиной к присыпанной снегом шероховатой поверхности глыбы, глубоко вросшей в землю.

Канчиоманте судорожно вцепился в свой лук: наготове уже была и стрела. Пальцы стыли, но он не обращал на это внимания, охваченный возбуждением. Единственное, что помогало ему сдерживать обуревавшее его волнение, были слова молитвы, которые он, не переставая, твердил вялыми от холода губами. То, что они намеревались сделать, казалось ему сейчас, когда они находились возле вражеского стойбища, почти неосуществимым. Не верилось, что они способны проделать такое. Ведь те люди, что укрываются от непогоды в маленьких хижинах, не будут сидеть сложа руки и смотреть, как их грабят. Поэтому, как ему представлялось, нечего было гадать о том, чем закончится возможное столкновение: в то время как айну выпустят в «шитых лиц» по стреле, в каждого из них полетит самое малое две. А как можно себе представить, что им удастся подойти к лодкам незамеченными? Ведь собаки-то их точно почуют и поднимут тревогу. Им остаётся надеяться лишь на слаженность и скорость своих действий; стоит им хоть немного промедлить, и «шитые лица» без особых усилий покончат с ними.

В сущности, Канчиоманте не мог даже назвать «шитых лиц» своими врагами: они ничего плохого не сделали ни ему, ни его спутникам. Напротив, это сами айну хотели украсть у них лодку. А за воровство всегда полагается наказание. Поэтому-то молодому охотнику и казалось, что им не следует слишком полагаться на своих духов-покровителей, потому как они помогают людям лишь в пристойных деяниях.

Он впервые участвовал в подобного рода деле. Сызмальства мечтая о воинских подвигах и славе, он даже представить себе не мог, что в своём первом приобщении к ратному делу будет так напуган и подавлен. Он стыдился своего малодушия, но избавиться от него был не в состоянии. Удастся ли ему сделать всё, что на него возложено; сможет ли побороть свой страх, или ему предначертано запятнать имя, что досталось ему от предков, своей трусостью? Неужели таков его удел?

С неспокойного моря накатил сильный порыв ветра. Вокруг притаившихся в засаде айнов закружился поднятый с земли снег. Канчиоманте зажмурился, чувствуя, как снежинки оседают на его разгорячённое лицо и превращаются в капли. Он облизнул скатывавшуюся на губы влагу. Порыв ветра умчался дальше, и вновь стало тихо.

Камуире-куру и Нибури-эку тревожно вглядывались в противоположный берег. Уже пару раз Нибури-эку пробовал выбраться из-за своего укрытия, но вынужден был возвращаться, так как мгла как раз в эти мгновения начинала рассеиваться. Он заметно нервничал, отчего сердито пыхтел в облепленную льдинками бороду.

Ждали долго. Начали замерзать. Канчиоманте усердно сгибал и разгибал пальцы на руках и на ногах, заметив, что утратил в них чувствительность. Усиу весь подобрался в комочек, втянул голову в плечи, натянул капюшон до самых глаз: теперь он походил на точно такую же каменную глыбу, за которой сидел. Пахнуло влагой, и тут же вновь набежал шквалистый ветер, принёсший с собой новую вереницу снеговых туч. Белые хлопья, кружась, неслись вместе с ветром над белой же землёй, растворяя в себе и стойбище «шитых лиц» на дальнем берегу реки, и саму реку; превращая их в зыбкие миражи холодной пустыни.

Камуире-куру тихонько тронул Канчиоманте за плечо. Нибури-эку, сжимая в руках длинное копьё, уже пробирался к устью. Панысь, стряхнув с себя порошу, с глухим вздохом встал на занемевшие ноги. Выдержав, когда силуэт Нибури-эку потонул в колышущихся снежных вихрях, они, с изготовленным к бою оружием, двинулись ему вслед.

Ринтелин прикорнул возле очага. Голова его безвольно висела на груди, немощные руки как плети покоились на коленях. Зарывшись лицом в густой мех одеяла, он тихо постанывал; сбегавшая из уголка рта слюна капала за ворот. Вернувшиеся в ярангу женщины старались ему не мешать, вели себя тихо. Ыттынеут уложила шаловливого сынишку спать. Тэмнэ и Кейнеу вернулись к прежнему своему занятию: сидя на полу, прокалывали на раскроенной шкуре дырочки.

Вдруг снаружи не то прорычала, не то провыла собака; ей ответили другие. Старик тут же пробудился и навострил уши. Дрёму как рукой сняло. Он зашевелился, откинул одеяло. Собаки затихли. Потом одиноко пролаяла одна из тех, что были привязаны на дальнем конце стойбища, ближе к устью реки. И тут же снаружи послышался хруст снега под чьими-то торопливыми шагами. Откинув прикрывающую вход шкуру, кто-то вошёл в чоттагин, раздались хлопки тиуичгына по заснеженной одежде. Ринтелин, сверкая глазами, сел поровней. Выбивалка, сделанная из оленьего рога, ударилась о каменистый пол. Вход в полог заколыхался, и внутрь ввалились сначала старший сын Ринтелина, а вслед за ним Тельмуургин. За их спинами выглядывало озабоченное лицо Хегигиша. Ринтелин нахмурился, и голова пурэла мгновенно исчезла. Сын покосился на Тельмуургина и виновато пожал плечами.

– Похоже, гости пришли, – сказал Тельмуургин, протискиваясь мимо него поближе к очагу. – Пора встречать.

– Собаки лаяли, – буркнул было сын, но Ринтелин окинул его гневным взглядом, и тот заткнулся.

– Сам слышал, что лаяли, – в голосе старика слышалось нескрываемое раздражение и досада. – Людей чего же оставили?

– Так к тебе поспешили, – поторопился ответить Тельмуургин. – Ты ведь старший…

В ярангу вошёл кто-то ещё. Притихшие женщины глядели на вход, мужчины замолчали. В полог забрался Укукай, откинул за спину капюшон, присел в тени возле стенки. Ринтелин вновь поморщился, а сын его ещё ниже опустил голову.

– Помоги-ка мне, – обратился к нему Ринтелин, поднимаясь. – Да нет же! Сам встану! Нагрудник надень! – ворчал он, подгоняя сына.

Тельмуургин тоже стал помогать, и они быстро натянули на Ринтелина доспех, подали щит, всунули в свободную руку копьё. Укукай подскочил и уже был готов выйти. Ринтелин протолкнул Тельмуургина вперёд и, когда они с Укукаем вышли, притянул сына к себе.

– Смотри, смотри за ним! Не дай Укукаю помочь нашим врагам! – зашептал он и ударил растерянного детину древком копья по голове.

Кейнеу выронила проколку и прижала руки к губам. Ыттынеут и Тэмнэ испуганно смотрели на мужа.

Они вжались в снег, распластавшись над крутым берегом. Нибури-эку успел уже спуститься к воде и потому затаился там. Собачий лай, заставивший их броситься навзничь, стих. Сердце Канчиоманте бешено колотилось. Он медленно поднял облепленное снегом лицо, протёр глаза, рукавом вытер щёки и лоб. Рядом лежал дядя, глядя на него и прислушиваясь. Позади завозился Панысь. Лай не возобновлялся. Камуире-куру подполз на животе к кромке откоса и заглянул вниз, затем махнул рукой племяннику и усиу. Те торопливо придвинулись к нему. Внизу, пригибаясь, пробирался к воде Нибури-эку. Они подождали,