Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

– Даже ел, но красивой бабе об этом знать ни к чему!

– Красивой, говоришь? – В ее обнаженных глазах вдруг блеснул холодок. – А хочешь, я буду жить с тобой в горах, в лесу, в пустыне – где скажешь? За одну только еду… По крайней мере два года!

– Почему только два? – настороженно спросил Алик и плеснул в фужер из непочатой бутылки.

– Через два года детям в школу, придется вернуться в город… Но к тому времени, может быть, Анка освободится.

– Заманчиво, – опять выпил Алик, крякнул и снял с блюдца дымящийся окурок. – Так может, прямо сейчас и начнем обмен женами? – нетрезво рассмеялся и почувствовал, как от этой шутки Фаю покоробило. Она брезгливо вздрогнула, опустив глаза, бледнея, выговорила:

– Условие есть… Убей Сергея!

Дым сигареты стал поперек горла, и Алик кашлянул:

– Ну, ниче себе, кхе-кхе… Колония Разума.

Лицо Фаи обострилось, глаза сузились, в них блеснула ненависть:

– Пять лет в нищете… Он ведь больше ста рублей никогда не зарабатывал, да еще алименты первой жене платил – там тоже двое. И вот опять нашел единственную и любимую, которая его полностью понимает. Бросит и ее. Он – вурдалак, он – опасен, хотя бы ради той, третьей, ты должен остановить его…

– Таньку, что ли, нашел?

– Да какую Таньку? Нужен он Таньке: будто она не знает, какая это сволочь! – Фая уронила голову на руки, и плечи ее затряслись. Она резко встала, закрыв лицо руками, вышла. Алик остался один, полупротрезвевший. Праздник был испорчен. Он лихорадочно соображал, что ответить и вообще что делать.

Фая вошла. Чуть покрасневшие глаза были сухими, спокойными и грустными. Она села, жалко улыбнулась.

– Что, боишься, лесной человек?

Алик пожал плечами, не глядя на нее.

– Расстрельная статья… Ну, да закон обойти проще, чем самого себя… Не понимаешь, что говоришь. Человек – не баран…

Фая молчала. Пауза становилась неловкой. Алик принужденно хохотнул:

– Плюнь ты на него. Иди ко мне: обещаю полторы сотни в месяц. Продукты мои, любовь по согласию. А что? Из ребятишек охотников сделаю… У меня бабе работы всего ничего – жратву сготовить да постирать… А что? Дом построю не хуже вашего…

Фая отодвинула свой фужер. Алик понял, что разговор закончен, поднялся, расталкивая по карманам бутылки.

– Глупые вы, городские, совсем башка не варит, что такое кровь… Курей – и тех за вас «дядя» режет. А туда же. Насмотрелись по телеку дурацких кин, – заткнул недопитую бутылку хлебной коркой и громко затворил за собой дверь.

Потом он пил с каким-то бомжом за сараями, неподалеку от Фаиного дома и спорил с ним, чем бомж отличается от таежного бича. Здесь их и взяла «побирушка». Менты попались знакомые, усадили его в машину с шутками, предлагали отпустить, если уплатит выкуп. Но Алик, доброй волей отдав им непочатую бутылку, решил переночевать в вытрезвителе: очень уж не хотелось идти в контору.

На другой день, слегка опохмелившись пивом, он закупил продукты и отправился на свой участок – будь что будет! «Вдруг цела избушка?» – волновался всю дорогу, будто возвращался на родину после долгого отсутствия. На попутке проехал последнее село. Замелькали знакомые места.

Впереди на дороге маячила фигура человека. Пешеходы в этих местах встречаются редко и почти наверняка русские. Машина притормозила. Человек обернулся.

– Богутек! – весело закричал Алик, высунувшись из кабины. И шоферу: – Стой! Здорово, Богутек! Саламат сыз ба! Первый раз вижу киргиза пешим. Разучился, что ли, верхом?

– Лошадь сбежал к леснику! – хмуро ответил чабан, забираясь в кабину.

– Из гостей идешь, подпитой конечно? – радостно скалился Алик.

– Из гостей!

На другом берегу реки, там, где было поле, вырос аккуратный домик и длинный низкий сарай. Казахам хоть руки выверни, так красиво не построить.

– Что за кошара? – указал пальцем Алик. – Чья?

– Свинарник. Русский делает, семейный подряд, кооператив. Веселый русский. – Угрюмость сходила с лица чабана, забывались заботы о пропаже коня. – Казахи говорят, русский пришел к председатель, анау-манау: я вам план чушками, дай землю и трактор… Бастык: «Перестройка… демократий… Собраний делать надо, народ спросить».

Казахи ругались: мы – мусульмане, воду пить из одной реки с русскими чушками – не хорошо. Русский им – не будет навоз, будет замкнутый цикл. Свинья будет толстеть шестьсот грамм в сутки, муха не сядет, запах – одеколон. Научу варить свинину по-казахски.

Казахи плюются, а русский им: «Когда ем казахский казы от удовольствия глаза узкий-узкий. Сам ферму сожгу, если в воде запах будет». Разрешили попробовать. Жена у него, дочка… Арак не пьет, брага не делает, Богу молится, – китайский шпион или немец.

– Надо зайти познакомиться, – обернулся к удаляющейся ферме Алик. – Какой ни есть, а сосед… Моя изба цела, не знаешь? – спросил, затаив дыхание.

– В июле цела была. В августе – замок висел, – сказал Богутек. – Потом там не был.

Богутек высадился возле лесного кордона. Алик издали помахал вышедшему на крыльцо леснику, оставил возле шлагбаума бутылку вина и проехал дальше. Около скотопрогонного моста он разгрузил машину, расплатился с шофером, сунул за пазуху бутылку водки и пошел к своей сакле, сам того не замечая то и дело убыстряя шаги, спохватившись, останавливался, переводил дыхание, заставлял себя идти размеренно. Некоторое время он даже шагал под счет. Наконец увидел рубленый угол из желтых бревен и облегченно вздохнул: «Цела изба».

Кустарник поредел из-за опавшей листвы. Поникла и пожелтела высокая трава по берегам ручья со старым следом лошади. Вот уже видна дверь, не взломана, в пробое замок. И даже окно не было вырвано после долгого его отсутствия.

Он поднялся на высокое крыльцо, потрогал заржавевший замок, с трудом засунул в скважину ключ и не смог провернуть. «Неужели после всего придется взламывать дверь самому?» Достал из рюкзака бутылку подсолнечного масла, залил в скважину, подергал дужку, простучал по тяжелому литому корпусу замка. На этот раз ключ со скрежетом провернулся. Ржавая дужка вылезла из корпуса.

Распахнулась дверь, в лицо пахнуло сыростью, прелой одеждой и мышами. Возле печки, как живая, сидела кошка, уткнув мордочку в подушечки передних лап. Местами труп погрызли мыши. Алик взял ее за шерстку на загривке, вынес на открытое место и положил на камень: для кого-то и тухлятина – еда.

Чувствуя вину перед брошенной кошкой, пробормотал, оправдываясь:

– Мышей много, вода рядом… Больше кошек брать не буду!

Он натаскал дров, выбросил на солнце сырые вещи. Задымила выстывшая печь, взялась пламенем, загудела. Алик поставил на огонь чайник. Осмотрелся. Похоже, что сюда никто не заходил. Виктор знал, где ключ, если